Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 108
Воспоминания накатывали волнами, все более отчетливо, обретая почти физическую осязаемость, и наконец Тереса почувствовала жжение внутри, в низу живота, не менее явственное, чем жгущие ее огнем память, боль и отвращение. Ощутила дыхание Кота Фьерроса на лице, жадное вторжение его тела в свое, смирение перед неизбежностью, прохладную гладкость пистолета в раскрытой сумке на полу. Потом был грохот выстрела. Выстрелов. Прыжок из окна, ветки, раздирающие ее голое тело. Бегство. Она вдруг обнаружила, что ненависти в ней нет. Только безграничное холодное удовлетворение. Ощущение власти — ледяное, спокойное, невозмутимое.
— Клянусь, я ничего больше не знаю… — Звонкие пощечины резко отдавались под сводами подвала. — Жизнью матери клянусь…
У этого сукина сына была мать. У Кота Фьерроса, как и у всех остальных, была его трижды проклятая мать — там, в Кульякане, и, несомненно, он посылал деньги, чтобы облегчить ей старость: деньги из тех, что получал за каждое убийство, каждое насилие, каждое избиение. Конечно же, он знал — и немало. Хотя его только что избили и порезали, он знал еще многое и о многом; но Тереса была уверена, что он уже рассказал все о своем приезде в Испанию и своих намерениях: имя Мексиканки, достаточно известное в мире наркобизнеса на побережье Андалусии, достигло древней кульяканской земли. Так что убрать ее. Старые счеты, беспокойство о будущем, конкуренция или черт знает что еще. Чтобы уж довести дело до конца. Разумеется, в центре этой паутины находился Сесар Бэтмен Гуэмес.
Это его наемники, не доделавшие свою работу. И вот Кот Фьеррос, прикрученный проволокой к нелепому белому стулу, куда менее храбрый теперь, чем тогда, в кульяканской квартирке, выбалтывал все, лишь бы избавить себя хотя бы от частички предстоящей боли.
Этот крутой мачо, такой смелый и надменный с пистолетом на поясе там, в Синалоа, насиловавший женщин прежде, чем убить их. Все вполне логично и естественно.
— Честное слово, больше ничего… — продолжал хрипеть Кот Фьеррос.
Потемкин Гальвес держался лучше. Его губы были упрямо сжаты. В отличие от стонущего, всхлипывающего Кота, он в ответ на каждый вопрос только молча качал головой, хотя с ним обошлись ничуть не мягче, чем с братком: его толстое волосатое, все в родимых пятнах тело, такое неожиданно уязвимое в своей наготе, было так же покрыто рубцами и кровоподтеками, на груди и ляжках виднелись порезы от проволоки, глубоко врезавшейся в щиколотки и запястья, кисти и ступни посинели. Из носа, рта и пениса у него текла кровь, сквозь густые черные усы просачивались красные капли, тонкими ниточками струясь по груди и животу. Было ясно, что колоться он не собирается, и Тересе пришла в голову мысль, что даже в свой последний час разные люди ведут себя по-разному. Хотя в такой момент это уже все равно, на самом деле это не все равно. Может, у него просто меньше воображения, чем у Кота, подумала она. Преимущество людей с небогатым воображением в том, что им легче закрыться, уйти в себя, заблокировать мозг под пыткой. Другие — те, кто мыслит, — сдаются раньше. Что бы и как бы ни сложилось, половину пути они проходят сами, облегчая дело своим мучителям. Всегда страшнее, когда человек способен представить себе, что его ждет.
Языков стоял в стороне, прислонившись спиной к стене, молча наблюдая за происходящим. Это твое дело, говорило его молчание. Твои решения. И наверняка он задавал себе вопрос: как может Тереса выносить все это не моргнув глазом, без ужаса на лице; даже ее рука с сигаретой — она курила их одну за другой — не дрожала. Она смотрела на окровавленных киллеров с сухим, внимательным любопытством, исходившим, казалось, не от нее самой, а от той, другой женщины, что стояла рядом в полумраке подвала, наблюдая за ней, как и Языков, со стороны. Во всем этом кроются интересные тайны, подумала Тереса. Уроки. О мужчинах и женщинах. О жизни, о боли, о судьбе, о смерти. И так же, как в прочитанных ею книгах, в этих уроках говорилось о ней самой.
Телохранитель в спортивной рубашке вытер испачканные кровью руки о штанины и вопросительно повернулся к Тересе. Его нож лежал на полу, возле ног Кота Фьерроса. Чего ради продолжать, подумала она.
Все совершенно ясно, а остальное я знаю. Она взглянула на Языкова; в ответ он едва заметно пожал плечами и показал глазами на мешки с цементом, сложенные в углу. Выбор не случайно пал на этот подвал строящегося дома. Все было предусмотрено.
Я сама это сделаю, решила она вдруг. Ей хотелось — странное желание для подобного момента — рассмеяться про себя. Над собой. Рассмеяться, кривя рот. Горько. На самом деле, во всяком случае в отношении Кота Фьерроса это станет просто завершением того, что она начала, спустив курок «дабл-игла» когда-то, давным-давно. «Как жизнь порой удивляет, — поется в одной песне. — Ах, как удивляет жизнь». Черт побери.
Иногда приходится удивляться и самой себе. Вдруг обнаруживать в себе такое, о чем даже не подозревала. Из темного угла подвала за ней по-прежнему пристально наблюдала та, другая Тереса Мендоса. Может, это именно ей хотелось рассмеяться про себя.
— Я сама это сделаю, — услышала она собственный голос.
Это ее обязанность. Ее несведенные счеты, ее жизнь.
Она не могла перекладывать свои долги на других. Человек в спортивной рубашке смотрел на нее с любопытством, будто знал испанский недостаточно хорошо, чтобы понять ее слова; он повернулся к своему боссу, потом снова взглянул на нее.
— Нет, — мягко произнес Языков.
Впервые за все это время он заговорил, стронулся с места. Он подошел ближе, глядя не на Тересу, а на пленных киллеров. У Кота Фьерроса голова свесилась на грудь; Потемкин Гальвес смотрел как бы сквозь стоящих перед ним людей, на стену позади них. Смотрел в никуда.
— Это моя война, — сказала Тереса.
— Нет, — повторил Языков.
Он осторожно взял ее за плечо и слегка подтолкнул к выходу. Теперь они стояли лицом к лицу, глядя друг на друга в упор.
— Мне плевать, кто это будет, — проговорил вдруг Потемкин Гальвес. — Кончайте меня скорее, вы и так уже потеряли время.
Тереса повернулась к наемнику. То были его первые за все время слова; голос звучал хрипло, глухо. Он продолжал смотреть сквозь Тересу — так, будто его взгляд терялся в пустоте. Массивное голое тело, накрепко привязанное к стулу, блестело от пота и крови. Тереса медленно подошла к нему, совсем близко, и ощутила терпкий запах грязной плоти, израненной и страдающей.
— Не торопись, Крапчатый, — сказала она. — Еще успеешь умереть. Ждать недолго.
Он чуть заметно кивнул, по-прежнему глядя туда, где она стояла раньше. А Тереса вновь услышала треск разлетающейся в щепки дверцы, увидела дуло «питона», приближающееся к ее голове, и голос Поте Гальвеса снова произнес: Блондин был одним из наших, Кот, вспомни, а она была его девчонкой. Отойди, чтобы тебя не забрызгало. А может, вдруг подумала она, я и правда в долгу перед ним. Прикончить его быстро, как он хотел поступить со мной. Черт побери. Таковы правила. Она кивнула на поникшего Кота Фьерроса.
— Ты не присоединился к нему, — тихо, почти шепотом произнесла она.
Это был даже не вопрос, даже не рассуждение вслух. Просто констатация факта. Бесстрастное лицо киллера не изменилось: он будто не слышал. Еще одна ниточка крови потекла у него из носа, задерживаясь в грязных усах. Тереса еще несколько секунд смотрела на него, словно изучая, потом повернулась и медленно пошла к двери. Языков ждал ее на пороге.
— Уважьте Крапчатого, — сказала Тереса.
Не всегда правильно карать всех поровну, думала она. Долги бывают разные. И каждый понимает их по-своему. По собственному разумению.
Глава 12
Что, если я тебя куплю?
В свете, льющемся сквозь большие окна под потолком, поплавки надувной лодки «Валиант» походили на две большие серые торпеды. Сидя на полу, Тереса Мендоса, обложенная инструментами, возилась с винтами двух усиленных катерных моторов по двести пятьдесят лошадиных сил. На ней были старые джинсы и грязная футболка, волосы заплетены в косы — они свисали по обе стороны потного лица, — руки перепачканы машинным маслом. Рядом, наблюдая за работой, сидел на корточках Пепе Оркахуэло, ее доверенный механик; время от времени, не дожидаясь просьбы Тересы, он протягивал ей нужный инструмент. Маленький, почти щуплый Пепе в свое время был восходящей звездой мотоциклетного спорта, но… Масляное пятно на крутом изгибе дороги и полтора года лечения: в результате пришлось сойти с дистанции и сменить кожаный комбинезон гонщика на матерчатый комбинезон механика. Его случайно нашел доктор Рамос, когда его старенькая машина однажды отказала и он искал по всей Фуэнхироле ремонтную мастерскую, которая работала бы в воскресенье. Бывший гонщик талантливо обращался с моторами, в том числе и с катерными, из которых он умел выжимать до пятисот лишних оборотов в минуту. Он был из тех молчаливых, толковых и работящих парней, которые любят свое дело, готовы вкалывать от зари до зари и никогда не задают вопросов. А кроме того, что весьма важно, он отличался благоразумием. Единственным видимым признаком немалых денег, заработанных им за последние четырнадцать месяцев, была «хонда-1200», стоявшая сейчас рядом с яхтенным портом в Сотогранде, перед эллингом, принадлежащим «Марине Самир», небольшой компании с марокканским капиталом и гибралтарским юридическим адресом, одному из филиалов-ширм «Трансер Нага». Все остальное Пепе аккуратно откладывал. На старость. Потому что никогда не знаешь, частенько повторял он, на каком повороте тебя поджидает следующее масляное пятно.
Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 108
