«Здешний Бродвей, — понятливо отметил Мазур. — Ночная жизнь в полном разгаре. Вообще, чинно гуляют, культурно. Пьют, конечно, но нажравшихся не видно и не слышно. У нас в похожем провинциальном городишке, что греха таить, кто-нибудь давно бы уже штакетину выламывал с целью вразумления оппонента, и матюги звучали бы, и права б качали… А тут все культурненько, полное впечатление, им и дела нет, что страна пребывает под пятой реакционной американской военщины, осуществляющей империалистическое проникновение в Латинскую Америку. Им бы партком действующий и лекторов из общества «Знание», а то беззаботные, спасу нет…»
Он сердито фыркнул, почувствовал легкую зависть оттого, что был чужим на этом беззаботном празднике жизни с его мягкими гитарными переборами, девичьим смехом и оплетенными бутылями вина. Присмотрелся к нужному зданию на противоположном конце площади, почти напротив отеля.
Небольшой двухэтажный домик старинной постройки — неизменный бурый кирпич, высокие окна. Во двор ведут глухие ворота с полукруглым верхом, над ними — кирпичная арка. На втором этаже горят все три окна по фасаду, на первом, отсюда видно — магазинчик с темной витриной, заставленной чем-то неразличимым. Интересно все же, кто хозяин — местный вербанутый элемент или надежно обосновавшийся под чужой личиной Вася Иванов из какого-нибудь Талдома? Вот положеньице, ха — профессор Плейшнер на Цветочной улице… А что, похоже. Только никак нельзя проявить себя растяпой, подобным Плейшнеру, с которым, как известно, воздух свободы сыграл злую шутку…
Поразмыслив, он разделся и забрался в постель — не было смысла бдить всю ночь у окна, следовало выспаться, потому что один бог ведает, придется ли спать завтра ночью. Солдат всегда здоров, солдат на все готов, и пыль, как из ковров…
Глава четвертая
«Я вам не Плейшнер!»
Пробуждение было мирным и абсолютно спокойным. Никто не стоял над постелью, не тыкал автоматом в рожу, не требовал расколоться немедленно и всех выдать — в общем, день начинается неплохо…
Умывшись над рукомойником и посетив «прочие усовершенствования» в конце коридора, Мазур заботливо одернул начиненную куртку, являвшую собою самый настоящий клад, и браво направился к стойке. Старичка там на сей раз не было. Повесив ключ на соответствующий гвоздик, Мазур вышел на улицу, под безмятежно голубое небо. Погода стояла приятная, до полуденной жары еще далеко.
Огляделся с видом своего человека, уже прижившегося здесь. Местная ресторация — тот самый навес над двумя длинными лавками — уже приступила к работе. В торце ее дымила железная печка, на которой шкворчало не менее полудюжины сковородок и парочка кастрюль, распространявших не самые аппетитные на свете, но все же приятные запахи, позволявшие надеяться, что обойдется без экзотики в виде каких-нибудь маринованных ящериц или тушеного с черемшой каймана. Рядом возвышался старомодный белый холодильник с огромной никелированной ручкой — электрический провод от него тянулся куда-то на задворки отеля.
Мазур лениво побрел в ту сторону. Уже издали он заметил, что ресторанные посетители четко разделились на две группы, занявшие места в двух противоположных концах заведения. На одном — судя по всему, местные, уткнувшиеся в свои тарелки с отрешенным видом. На другом — четверо коротко стриженых парней, выставивших перед собой целую батарею пивных бутылочек.
«Э-ге-ге, — сказал себе Мазур, приглядевшись к ним. — Упитанные, кровь с молоком, бошки у всех на единый манер оболваненные, цивильная одежонка немудрящая… Да тут и гадать нечего. Вы, соколики мои, ручаться можно, с той самой базы будете, доподлинная US ARMY. Крепенько же вам повезло, что вчера ночью никто из вас в карауле не стоял…»
У печки суетился веселый абориген со щербатой улыбкой, давно нестриженый, в потертых джинсах и белой майке. Мазур договорился с ним в два счета на смеси ломаного английского и выразительных жестов, заплатил местную деньгу — огромную, четырехцветную, с разлапистым государственным гербом и экзотическими птицами — получил глубокую тарелку, где дымилось жареное мясо с какими-то овощами, две бутылочки пива, и вновь ощутил себя своим человеком в Латинской Америке.
Несколько секунд он колебался — как поступил бы на его месте заправский бродяга родом из Австралии? — и, сделав выбор, направился в сторону коротко стриженых парней. Всякий, кто не местный — непременно гринго, а гринго обязаны держаться вместе…
— Эй, найдется тут местечко для белого человека? — спросил он сидевшего ближе всех к нему солдатика.
Тот покосился без особого интереса:
— Для белого найдется, а местной макаке — сразу в рожу…
Подобающе осклабившись, Мазур бросил, опуская на стол тарелку и бутылки:
— Эй, ты не путай натурального австралийского парня со здешними макаками… Американец?
— Ага, — сказал тот малость полюбезнее.
Остальные трое таращились на Мазура без враждебности, скорее как на случайное развлечение.
— Студенты? — спросил Мазур общительно. — Хичхайкеры?[5]
Собеседник фыркнул:
— Пальцем в небо, кенгуру, — и провел двумя пальцами по груди, там, где у янкесов на военной форме обычно красуется табличка с фамилией. — Имущество дяди Сэма, армия США…
— А, понятно, — сказал Мазур. — Знакомая картина. Я сам служил в армии, у нас в Австралии, в парашютистах. Штаб-сержант, между прочим, это вам не хрен собачий. По-вашему… да черт его знает, как там по-вашему, но сержант — всегда сержант…
— Уж это точно, — вклинился второй. — Сержант — всегда сержант. Глотка иерихонская и полторы извилины…
— Что делать, служба… — сказал Мазур с видом крайнего простодушия. — Выйдешь в сержанты — сам орать будешь, как нанятый…
На него смотрели уже гораздо дружелюбнее. Наладился некоторый контакт.
— Выйдешь тут… — проворчал первый. — В ящик тут выйдешь… Это у вас в Австралии, надо думать, тишь-гладь да божья благодать, а тут, того и гляди, в ящик сыграешь…
— Да ну, — сказал Мазур. — Места вроде тихие…
Его собеседники так и заржали. И наперебой принялись рассказывать, как позапрошлой ночью на базу, мать ее гребаную, налетели макаки-партизаны, мать их гребаную — и подпалили, гады, с полдюжины самолетов, мать их гребаную, а также взорвали неимоверное количество горючки, мать ее гребаную. Причем, что характерно, каждый из новых знакомых Мазура не ударил в грязь лицом — и подстрелил, браво, парочку нападавших, уж парочку-то, это точно.
— Туда им и дорога, мать их гребаную, — глазом не моргнув, сказал Мазур. — Чего им не сидится?
— Коммунисты, — веско пояснил собеседник.
— А, ну да… — понятливо кивнул Мазур. — Мать их гребаную…
— Везет вам, в Австралии. У вас, говорят, коммунистов нету…
— Это точно, — сказал Мазур. — Кенгуру до черта, а вот коммунистов что-то не водится…
Завязался обычный треп. Видно было, что Мазур не вызывает ни малейших подозрений. Вскоре он преподнес свою легенду в сжатом изложении, рассказал, как накололи его с кладом местные макаки — и сошлись на том, что доверять местным не стоит ни при какой погоде, мать их гребаную…
Простые были ребятки, как сибирский валенок, поначалу Мазур чувствовал себя, как рыба в воде, но потом у него возникло некое внутреннее неудобство. Это был тот самый «потенциальный противник», с которым судьба его сводила под разными широтами, и Мазур в своей бурной жизни отправил к праотцам не одного их земляка — а сограждане этих вот парнишек ухайдакали кое-кого из его добрых друзей и сослуживцев. Впервые он так мирно и безмятежно дул за одним столом пиво с типичными представителями «потенциального противника» — и поневоле приходило на ум, что позавчера они прикончили в точности такого вот паренька, которому выпала несчастливая судьба стоять на карауле возле «Джи-эр-двенадцатого»: ничего личного, просто-напросто им нужно было попасть в самолет, убирая любые препятствия, кто ж виноват, что так сложилось…
