— Левыкин, вы предлагаете мне… Почувствовав угрожающую интонацию в голосе летчика, «Левыкин» говорил с такой силой убеждения, что невольно Астахов стал вслушиваться в его слова:
— Здесь ждет вас позор и тюрьма. От вас откажутся все — друзья, товарищи, мать. Даже Лена Устинова не простит вам убийство из-за ревности. Вы больше никогда, слышите, никогда не узнаете радость полета, и каждый звук летящего в небе самолета будет всю жизнь вызывать у вас щемящее чувство своей неполноценности. А там, на Западе, вас ждет почет, слава, деньги! За деньги там можно купить все — счастье! В конце концов — все покупается и продается! Вы талантливый летчик! Вы молоды и полны сил! Мир у ваших ног, и нужно лишь немного мужества, чтобы выбраться на поверхность. Быть сверху! Вы подумайте, какое это счастье быть сверху! Над людьми! Над массой! Быть вольным человеком, у ног которого — мир! слава! деньги!
Каждое слово доходило до Астахова, как пощечина. Он понял, что все то, что ему сейчас предлагал этот человек, он заслужил ценою своих ошибок. Никогда он не посмел бы сказать нечто подобное Бушуеву, Кузьмину, Николаеву Саше… Опершись обеими руками о стол и закрыв глаза, Астахов спросил:
— Что я для этого должен сделать? — Голос его не слушался, был глухим и хриплым.
— Я уже сказал: сесть на грунт у совхоза «Ясный». Южнее идет подвесная высоковольтная линия передачи — отличный ориентир. Севернее — луга совхоза. Садитесь с зажженной фарой. Я буду ждать вас. Вы сбросите фонарь…
— До полей совхоза «Ясный» двадцать километров. Как вы успеете туда добраться? — перебил его Астахов.
— Я воспользуюсь мотоциклом Евсюкова. Вы сбросите фонарь, и я…
— Вы знаете, что в задней кабине будет летчик Николаев! — снова перебил его Астахов.
— Придется вам передать по внутренней связи Николаеву, что идете на вынужденную посадку, скажем, отказал бустер. Остальное предоставьте мне. С Николаевым я сумею договориться. Проследите за тем, чтобы вам поставили подвесные баки. При наборе высоты экономьте горючее. Курс и все остальные данные я сообщу вам позже.
«Левыкин» взглянул на часы. Времени оставалось мало. Протянув Астахову руку, он сказал:
— Я выйду раньше. Через пять минут идите к штабу, вы еще успеете на автобус. Я не говорю, почему я вам набиваюсь в попутчики, у нас еще будет время для дружеской беседы. Но помните: если меня задержат, расписка летчика Астахова, обнаруженная у меня, сыграет зловещую роль в вашей и без того неудачно сложившейся жизни. Помните, я жду вас, Астахов!
Он вышел из комнаты. Внизу хлопнула дверь. На лестничной клетке Астахов прислушался: Левыкин мог дожидаться его внизу, чтобы проследить за тем, куда направится летчик. Астахов спустился вниз и пошел по направлению к штабу. За небольшим сосновым лесом тропинка вела вниз, в балочку. Он спустился по тропинке, лег в траву, снял фуражку и осмотрелся. Никого не увидев, он балочкой побежал в сторону, огибая гарнизонный городок слева, по направлению к особому отделу.
В это время подле домика особого отдела затормозил «Москвич» городского архитектора.
Постучав, в кабинет вошел майор Комов и вызвал подполковника Жилина. На несколько минут Евсюков остался один. За это время он успел передумать многое и все-таки не мог понять одного — в какой взаимосвязи находится убийство Родина и все эти вопросы подполковника по поводу того, что говорил Левыкин.
Подполковник вошел в кабинет и предложил Евсюкову пока пройти в маленькую, раньше незамеченную им комнату. Через обитую войлоком и клеенкой дверь из кабинета не было слышно ни звука.
А в кабинете происходили странные вещи: в сопровождении Комова вошел Аркадий Аркадьевич Шутов. Он был взволнован и в то же время растерян.
— Прошу вас, Аркадий Аркадьевич, еще раз все рассказать подполковнику, — сказал Комов.
— Я просто считаю это своим долгом! — начал он высоким стилем и театральным жестом откинул со лба нависшую прядь длинных волос. — Понимаете, товарищ подполковник, сегодня утром сажусь за письменный стол, открываю том «Итальянская архитектура эпохи Возрождения» и вдруг между страниц нахожу вот этот опус! — Он положил перед Жилиным уже знакомую нам записку Нонне от «друга». — Вызываю дочь, спрашиваю, что это такое? А это дитя современности с эдакой, знаете, гарольдовской улыбкой отвечает: «Это мое личное дело!» Нет, вы подумайте — убийство и шантаж — ее личное дело! И это наша, советская молодежь!..
— Товарищ Шутов, вы разговариваете в таком раздраженном тоне, словно я или подполковник ответственны за воспитание вашей дочери! — резко сказал Комов и добавил: — Я думаю, что Нонна Аркадьевна к советской молодежи имеет очень отдаленное отношение.
Весь как-то поникнув и утратив свой обличительный пыл, Шутов уже просто, по-человечески, сказал:
— Жена была такая же взбалмошная, ушла от меня. Девчонка пяти лет осталась без матери. Я целые дни не бываю дома, воспитывала ее сестра жены, тоже, знаете, дамочка — мозги набекрень. Дочь прожила у нее шесть лет, уехала Настей, а вернулась Нонной…
— Я бы просил вас быть ближе к основной теме нашего разговора, — напомнил подполковник.
— Самое ужасное, что она послушала этого неизвестного «друга» и написала Астахову письмо…
— Где сейчас ваша дочь? — спросил Жилин.
— Как ни упиралась, привез. Сидит в машине, — ответил Шутов.
— Пригласите ее сюда, в кабинет.
— Пожалуйста, — со вздохом сказал Шутов и вышел из кабинета.
Подполковник вызвал Евсюкова и, показав ему письмо, принесенное Шутовым, сказал:
— Этот почерк вам незнаком?
— Знаком и почерк и бумага! — выпалил Евсюков. — Оба раза я получал записки, написанные этой рукой, на такой же самой бумаге.
— Хорошо. Пройдите в эту комнату, вы еще нам понадобитесь, — сказал подполковник и, проводив Евсюкова, плотно притворил за ним дверь.
Пока еще плохо разбираясь в происходящем, не задавая никаких вопросов, Комов сидел в стороне, наблюдая за Жилиным.
Вошла Нонна. Она была в черном платье, черной шляпке с вуалеткой, опущенной на глаза. Это был кокетливый траур.
-. Садитесь, — сухо сказал подполковник и, откровенно рассматривая Нонну, заметил: — Вы в трауре?
— Да.
— Позвольте спросить, по ком?
— По другу. Хорошему, милому другу.
— Его имя, отчество и фамилия?
— Это обязательно?
— Обязательно.
— Евгений Владимирович Каншин.
— Где он работал?
— Он был главным инженером завода «Металлоштамп».
— Вы были на похоронах, отдали последний долг покойному?
— Нет. Покойнику это все равно, а меня похороны очень расстраивают.
— Когда умер инженер Каншин?
Жилин снял трубку телефона
— Он был убит двадцать пятого числа, в парадном дома семнадцать по Октябрьской улице.
Жилин снял трубку телефона:
— «Байкал»? Дайте город. Город? Три пятьдесят пять. Майор Демин? Это подполковник Жилин, здравствуйте. Расскажите, Захар Герасимович, при каких обстоятельствах был убит инженер Каншин? Двадцать пятого числа. Как, ничего не знаете? В парадном дома номер семнадцать по Октябрьской улице. Интересно. У вас там под рукой есть список городских телефонов? Посмотрите, пожалуйста, телефон главного инженера завода «Металлоштамп»…
Наступила пауза, во время которой, скрывая свое беспокойство, Нонна прикладывала к глазам тонкий кружевной платочек, пахнущий крепкими духами.
— Как говорите? — переспросил подполковник. — Один семьдесят восемь? Спасибо. — Нажав на рычаг телефона, Жилин дал отбой и спросил: — «Байкал»? Дайте город. Один семьдесят восемь! Это кабинет главного инженера? Кто со мной говорит? Как вы сказали? Каншин? Евгений Владимирович? Ну, здравствуйте! С вами говорит подполковник Жилин. Вы могли бы меня завтра принять, товарищ Каншин? Вот и отлично! Буду в первой половине дня. — Положив на рычаг трубку, он сказал Нонне: — А покойничек-то ваш жив!
