очень озадачило бы его клиентов. Бедняге приходилось носить обувь, сделанную на заказ — «из-за ужасных ног», — и костюмы Сэвил Роу, поскольку ему сильно не повезло с фигурой и он не мог носить готовых костюмов. Дешевые вина сильно вредили его желудку, поэтому он пил дорогие, а поскольку обычные места в самолетах были тесными и неудобными для него, то ему всегда приходилось летать первым классом. Бедный Дэвид, он всегда завидовал людям вроде меня, так он говорил мне.
Дэвид (ему хотелось, чтобы я называл его именно так, потому что «тесть» звучало бы необычно, «отец» — очень неточно, «мистер Кимбер-Хатчинсон» — слишком громоздко, а «Кимбер» он оставил для ближайших друзей) ждал меня в мастерской — бывшем амбаре, на переделку которого ушли громадные деньги. С северной стороны мастерской было прорублено большущее окно, а рядом стоял мольберт. На нем мой тесть писал свои акварели, и они по хорошей цене и довольно быстро расходились среди руководителей компаний, с которыми он занимался бизнесом. Освещенный дневным светом, там стоял ростр, который, как я слышал, попал сюда из парижского ателье Мейола — скульптора, что всю жизнь изображал обнаженную женскую натуру. Как-то я поинтересовался, для чего ему эта вещь, но получил самый расплывчатый ответ.
— Проходи, садись, старина Бернард. — Когда я пришел, он работал, но не у мольберта, а сидя за маленьким столиком. На коленях у него лежала рисовальная доска, и карандашом он выводил контуры пейзажа с лошадьми. На столе лежало с полдюжины увеличенных фотографий того же пейзажа, фото лошадей и лист кальки. — Ты раскрыл мой маленький секрет, — сказал он, не отрываясь от наброска. — Я всегда начинаю с фотографий. Бессмысленно отказываться от подручных средств, которые могут тебе помочь. Микеланджело тоже воспользовался бы фотоаппаратом, расписывая своды Сикстинской капеллы, если бы у него была такая возможность.
Похоже, Дэвид Кимбер-Хатчинсон не собирался распространяться и дальше о несбывшихся чаяниях Микеланджело по совершенствованию техники письма, поэтому я пробурчал что-то в ответ и сел в ожидании того, когда он закончит выводить лошадь. Хотя он и добросовестно перерисовывал лошадь с фотографии, она получалась у него деревянной. Он и сам видел это, потому что пытался перерисовывать детали лошади, изменять положение ног, но успеха это не приносило.
На нем была, как у настоящего художника, синяя блуза, одетая поверх желтого кашемирового свитера, и жокейские бриджи. Лицо его горело. Я подумал, что он только что совершил верховую прогулку в Даунз. Он скорее всего нарочно подстроил так, чтобы я застал его за перерисовыванием фотографий, потому что считал, что его изобретательность произведет на меня большее впечатление, чем просто талант. Люди не питают такого уважения к таланту, как к пронырливости.
Наконец он оставил попытку оживить лошадь и положил карандаш на стол.
— Вот не умею рисовать лошадей, — пожаловался он. — Такая несправедливость! Ни один художник так не любит лошадей, как я, и не знает их. Но я даже с фотографии не могу как следует срисовать их. Несправедливость какая-то.
Раньше я что-то не слыхал, чтобы он останавливался на вопросах равенства или справедливости. Обычно он считал высшей справедливостью механизм рыночных отношений и даже выживание сильнейших.
— Может, это потому, что вы срисовываете с фотографий, — предположил я. — Возможно, вам надо попробовать срисовывать с картин.
Он взглянул на меня и стал думать, обидеться или нет, но мое лицо ничего не выражало, и мой тесть сказал:
— Можно попробовать. Взять Стаббза или еще кого. Попробовать понять секреты мастерства. Да-а. Все это хитрости. Один член Королевской академии художеств мне как-то поведал, что художник должен обладать набором профессиональных хитростей. Это все равно что играть на бирже.
— Вот там действительно трюкачи, я так не смог бы, — признался я.
— Довольно-таки несложно, Бернард. Довольно легко.
Он снял синюю блузу и улыбнулся. Ему всегда нравилось слышать, когда другие признаются, что не смогли бы добиться того, чего добивается он. Особенно ему это нравилось, если речь заходила о лошадях. Каждое утро он вставал и ухаживал за лошадьми. Ради того чтобы взглянуть на своих любимцев, он проделывал утомительные поездки в свой лондонский офис. Тесть не однажды говорил мне, что любит лошадей больше, чем людей. «Они никогда не врут, лошади. Никогда не стараются надуть тебя», — говаривал он.
Дэвид спросил меня, не отрывая глаз от рисовальной доски:
— А ты все на этом старом «форде» ездишь? Ты же как будто собирался купить «вольво»?
— Я отменил заказ. К чему мне теперь большая машина? — ответил я.
— Конечно, большая машина требует больших денег. Больше, чем ты можешь себе позволить, — сказал Дэвид с обычной своей прямотой. — Посмотрел бы ты на счета, которые приходят за этот «ролле». В прошлом месяце пришлось поменять огнетушитель — так он обошелся мне в семьдесят восемь фунтов.
— Его отсутствие может обойтись дороже, — заметил я.
— Выпей чего-нибудь, Бернард. Дорога из Лондона ужасно утомительна. Ты как ехал — через Кингстон? В выходные дни там битком машин. Южную часть называют «милей смерти». Я как-то видел там сразу дюжину разбитых машин на прямом отрезке дороги. Когда у Робингудских ворот зажигается зеленый — все срываются с места и несутся как сумасшедшие.
— Сейчас я ехал ничего, нормально.
Тесть подошел к старому шкафу, в котором стояли банки с кистями, тюбики с масляными красками, бутылки со скипидаром и льняным маслом — для тех случаев, когда он брался за масло. Открыв одну из дверц, он достал бутылку и стакан.
— Я помню, ты любишь виски с содой. Много соды и много виски. — Он засмеялся и налил мне хорошую порцию виски. — «Тичерс» пойдет? — И, не дожидаясь ответа, передал мне стакан. — Льда здесь нет.
— Спасибо.
Стакан был из дешевых, не то что он выставлял на обеденный стол. Тот Дэвид, который писал в этой мастерской, был совсем другим Дэвидом — художником, обычным человеком с земными радостями и простыми вкусами.
— Да, — задумчиво произнес он, — большой автомобиль тебе сейчас ни к чему, когда ты один. И большой дом тебе в тягость тоже. Я вот тут набросал кое-какие цифры, хочу показать тебе.
— Да-а? — удивился я.
Он достал из стола лист бумаги, уселся на софу и стал рассматривать этот лист, словно впервые увидел его.
— Дом ты купил четыре года назад. Сейчас недвижимость трудно реализовать, хуже, чем тогда. Я тебя предупреждал тогда, я помню. При нынешнем положении дел на рынке тебе свои деньги вернуть бы. — Он взглянул на меня.
— Действительно, — поддержал я разговор.
— Если еще принять во внимание инфляцию и упущенную прибыль с капитала —
