«Стейкхаус» в Пондере был единственным местом в мире, где ради порции печеной картошки требовался предварительный заказ. Но стоило запустить зубы в их картошечку, идеально приправленную, идеально пропеченную четко при двухстах шестидесяти градусах в огромной духовке, и становилось легче легкого запомнить, что заказывать ее нужно за день.
Но сегодня я настроилась на жареное.
Дверь-ширма хлопнула за моей спиной, и я увидела в затененном углу Бэтти Лу, принимающую заказ у стайки древних леди в соломенных шляпках с разноцветными лентами. Стайка спорила по поводу трех долларов наценки в меню комплексных обедов. Бэтти Лу обещала им скидку для престарелых горожан и одновременно поправляла покосившуюся рамку с фотографией и автографом Фэй Данауэй на стене из грубо отесанного камня.
— А филе у вас нежное? — спросила у нее одна из женщин, тыча пальцем в самый дешевый пункт меню.
— Никто никогда не жаловался, что не может прожевать, — прорычала Бэтти Лу. Самый вежливый ответ из ее арсенала. — Простите, мадам, я на секундочку. — Она махнула мне рукой в сторону кассы.
Бэтти Лу, крашеная блондинка с алой помадой и в ковбойских джинсах, совершенно не выглядела ровесницей своих престарелых посетительниц, хотя и была ею.
Она быстро оглядела меня, отметила спутанные волосы, состояние моих джинсов и колена, обмотанного кучей бинтов. От нее ничего не укрылось. Впрочем, за последние двадцать лет она не раз видела меня в куда худшем состоянии — иногда после падения с быка на родео, иногда в облаке запашка, источником которого может быть лишь то, что выскочило из-под лошадиного хвоста.
Мы с Бэтти Лу прошли обычный рутинный ритуал: она протянула мне три горячих, экологически небезопасных контейнера из пенополистирола, в которых таились тысячи потрясающе вкусных калорий, а я протянула ей сорок пять долларов, куда входили и щедрые чаевые.
— Как твоя ма? — спросила она. — Передай, что я по ней скучаю. Последний кусок шоколадного пирога я завернула для Мэдди, так что не смей запускать в него вилку.
— Спасибо, Бэтти Лу. Мама все так же. Я передам ей привет. — Тоже часть ритуала. Мне нравилось, что для Бэтти Лу эти простые слова еще не потеряли смысла.
Пять минут спустя, жадно поедая по пути картошку-фри из верхнего контейнера, я вернулась на дорогу через город, проехала Дженьюари-лейн (странно, что в честь других месяцев улицы не называли), продуктовый магазин, затем ветеринарную клинику. Через несколько минут я свернула на дорогу, которая быстро видоизменилась: вместо гладкого черного асфальта под колесами оказались предательски плюющийся гравий и клубящаяся пыль. По ней я тряслась, пока вдалеке не показалось наше семейное ранчо, дом на вершине холма под защитой раскидистых дубов. Но, чтобы до него добраться, мне предстояло одолеть еще более неровную грунтовую дорогу, вьющуюся между полей, на которых прошло наше детство.
Я притормозила у двойного трейлера Сэди, который она любовно украсила разноцветными завитками с помощью краски из баллончиков. Свой временный дом Сэди поставила на потрясающе красивом участке земли. Тут здорово было наблюдать закаты, а еще отсюда открывался вид на зацементированный пруд, который сейчас сиял ярко-оранжевым, словно в него налили фанты.
Я впервые осознала, насколько Сэди и Мэдди уязвимы здесь, особенно по ночам, на этом открытом участке земли. Мишени.
Я вышла из пикапа и остановилась. Новый образец скульптуры возвышался надо мной фута на три — витая башня из разноцветных банок из-под колы и пива, полосок ржавой жести и бутылочных пробок, прикрепленных к старому столбу изгороди. Древняя кукла, которую я помнила еще по детской коллекции Сэди, венчала эту штуку, прикрученная проволокой. Кажется, куклу звали Молли. Ее светлые волосы и желтое платье видали и лучшие дни. А вот пустые голубые глаза оставались такими же жуткими.
Но, не считая куклы, скульптура была странно очаровательна, словно своеобразное дополнение к трейлеру, покрытому грубыми мазками в стиле поп-арт того же авторства. В ящиках для растений пышно разрослись маргаритки, белые петунии, мексиканский вереск — вполне процветающие, несмотря на сорокаградусную жару.
— Тебе нравится? — спросила Сэди, появляясь из-за скульптуры с кусачками в руках. Возможное оружие, заметила я, на случай, если Сэди оно понадобится. — Я назвала ее «прошлая ночь», в честь того свидания вслепую, которое устроила мне Ирэн. О чем она только думала? Ему как минимум пятьдесят. И у него всего пять волосин. А по дороге он уже пытался запустить свою лапу мне в джинсы. Хорошо, что я ношу стрейч и у него не получилось. — Она ткнула кусачками в сторону моих ног. — Отлично смотрится, кстати. Что случилось?
— Внутри, — уклонилась я.
Пока она собирала с земли свои инструменты, я составляла список наших физических различий. Сэди была не слишком высокой, зато длинноногой, как папа. Мы часто загорали с ней в бикини, вытянувшись на расшатанных садовых креслах и намазавшись «Криско»[589] или детским маслом, а потом каждые полчаса сравнивали прогресс, сдвигая наши руки. Я вечно проигрывала. Сэди прожаривалась до золотистой корочки, а лучшее, что удавалось мне — розовый оттенок жвачки. Ее темные волосы были прямыми, как у меня и мамы, но она всегда безжалостно их состригала. Моей сестре повезло — или не повезло — унаследовать милые, открытые черты лица, которые бестолковые мужчины часто принимали за признак доступности.
Сегодня на ней была ее любимая летняя одежда. Заляпанные краской обрезанные шорты. Ярко-розовый топ, открывавший пару дюймов плоского живота. Дешевые пластиковые шлепанцы на последнем издыхании. Минимум макияжа. Широкая улыбка. Сэди зарабатывала на жизнь, сгибая платину и золото в потрясающе тонкие украшения, которые казались работой фей, и выжигая на них крошечной паяльной лампой узоры. Ее работы за бешеную цену уходили в галереях Нью-Йорка и Сан-Франциско. Она отказывалась строить дом, хотя вполне могла позволить себе любой особняк, благодаря прибыли с газовых скважин. Дом — это что-то слишком уж постоянное, говорила она, а ее музы обитали здесь, среди эвкалиптов и каменных дубов. Внутри трейлера другие музы развлекали ее с помощью системы объемного звучания, айпода, спутниковой тарелки и плазменного телевизора.
— Тооооооооомми!
Моя племянница Мэдди выскочила из дверей босиком, с развевающимися каштановыми хвостиками, одетая в застиранную рубашку с принтом «Спасем Залив», которая спускалась ей до колен.
— Чем сегодня займемся? — нетерпеливо спросила она. — Ты принесла что-то хорошее?
— Ага. — Я протянула ей диск с фильмом «Убить пересмешника», который взяла напрокат в больничной комнате ожидания, и куриный стейк.
— Ты лучшая тетя в мире! — заявила моя девятилетняя племяшка, порывисто обнимая меня за талию и тут же отскакивая, как на пружинах, чтобы побыстрее приступить к священному действу. К горлу подкатил ком. Как только Мэдди скрылась в трейлере со своей добычей, Сэди шагнула ко мне от навеса, под которым прятала инструменты.
— Томми, что у тебя с лицом? Ты словно вот-вот расплачешься. — Ее глаза непроизвольно заморгали, и я уже знала, что сейчас будет. — Почему ты сегодня стреляла?
Вот и главная проблема при общении с Сэди. Она унаследовала бабушкин дар. Стоит ей поморгать, быстро, так, что многие этого даже не заметят, — и будьте уверены, она выдаст какое-нибудь предсказание или «чувство».
Она принюхалась.
— Я чую запах.
— Правда? — недоверчиво спросила я. Сэди нравилось признавать наличие сверхъестественных способностей у других, но не у себя, хотя как раз ее дар был… ну… настоящим.
Она открыла дверь трейлера.
— Давай сначала сядем.
Это было все равно что войти в промышленный холодильник — от ледяного воздуха перехватило дыхание. Я заперла за нами дверь, и Сэди удивленно на меня посмотрела.
— Снаружи еще светло, — сказала она.
Я только кивнула.
Трейлер, как всегда, сиял безупречной чистотой. Мэдди уже устроилась на полу перед телевизором и как раз открывала свой контейнер. Мы с Сэди уселись по разные стороны столика в кухонном уголке из красной кожи и тоже принялись за еду.
