Когда я после уроков пробегала мимо, он уже давно заканчивал свою диатрибу. У нас с ним был своего рода ритуал. Я прямо на бегу, не сбавляя шага, бросала ему «Сникерс». Он неизменно его ловил и расплывался в широченной улыбке. В беговой сезон этот ритуал приносил мне удачу, но и с началом лета я не стала изменять себе. После знакомства с Рузвельтом я не проиграла ни одного соревнования.
Так и повелось. Каждый вторник я покупала Рузвельту «Сникерс». Не два, не три и не четыре – один. Не в понедельник и не в субботу – обязательно во вторник. В среду днем он его ловил и улыбался мне, а я побеждала, побеждала и побеждала.
Однако, лежа в могиле, я, по всей видимости, сделала то, что в нормальных обстоятельствах мне и в голову бы не пришло: съела батончик Рузвельта. В моих рвотных массах нашли следы арахиса.
Этот ритуал много для меня значил. Как и победы в соревнованиях. Не потому ли я съела тот батончик, что поняла: о спорте теперь можно забыть?
Я беру с полки одноразовый пакет и прячу в него бумажку. Прикасался ли к ней мой монстр? Стоял ли он под моим окном?
На диване в гостиной начинает звонить мобильник, нарушая тишину, которая царит повсюду – только не у меня в голове.
«Хастингс, Вильям».
– Уже поздно, Билл. – Никакого «здравствуйте».
– Ох, я страшно забегался… Просто хотел напомнить, что завтра в 9.45 нам надо быть в лаборатории. Начало в десять, но Джо просила приехать пораньше.
Да разве я могла забыть? Мне хочется заорать, однако я лишь выдавливаю:
– Доеду сама.
Наверное, он для этого звонил. Почему-то Биллу очень хочется меня подвезти.
Пару секунд он молчит.
– Джоанна не стала говорить все по телефону, но у антрополога уже есть новости.
Тесси, 1995 – Как тебе рисовалось дома? – с порога спрашивает он. Я даже сесть еще не успела.
– Ой, забыла рисунки принести! – Ложь. Девять новеньких рисунков лежат ровно там, где я нарочно их оставила – в шкафу, в коробке из-под блузки «Мейсиз» с надписью «Запас тампонов» (чтобы любопытному братцу неповадно было).
Вдруг на столе начинает звонить телефон. Срочный звонок – один из моих любимых звуков в мире, ведь он на несколько минут сокращает наш сеанс.
– Извини, Тесси, – говорит врач. – Я отойду на минутку. Моя пациентка только что попала в больницу, и медсестра хотела задать несколько вопросов.
Из дальнего угла комнаты доносится голос врача. Мне удается разобрать несколько слов. Элавил. Клонопин. Разве такие разговоры предназначены для чужих ушей? Я стараюсь не слушать – слишком легко представить себя на месте той пациентки и начать за нее переживать. Займусь лучше чем-нибудь другим: например, попытаюсь соотнести его гнусавый выговор с описанием, которое дала Лидия.
Это была ее идея. Вчера – получив прежде мое благословение – она поехала на автобусе в Техасский христианский университет и тайком пробралась на летнюю лекцию моего врача: «Анастасия встречает Агату Кристи: серое вещество и амнезия».
Услышав название лекции, я немного поморщилась. Какое-то популяризаторство. Ладно, ладно, должна же я к чему-то придраться.
Надев большие очки в пластиковой оправе (Лидия их носила, когда от линз чесались глаза), она вполне могла сойти за студентку университета. Родной отец однажды сказал ей, что она родилась тридцатилетней. Фраза очень ему понравилась, и он не раз ее повторял – а Лидия воспринимала его слова как приговор и смертельное оскорбление. Что же до меня… не знаю, в последнее время мне стало как-то неловко рядом с папой Лидии.
В детстве мистер Белл кормил нас обалденным чили по собственному рецепту, водил в тир и каждое 4 июля и День труда катал по озеру Техома на непотопляемой «Молли». Но он был склонен к резким переменам настроения, и под горячую руку ему лучше было не попадаться. А когда мне исполнилось четырнадцать, его взгляд стал порой останавливаться не на тех местах. Возможно, мистер Белл был просто честнее большинства мужчин и открыто любовался цветением юности. Однако, собираясь в гости к Лидии, я стала надевать шорты подлиннее.
Вчера вечером после ее успешного шпионажа и пирога фрито, приготовленного моим папой, у нас с Лидией было особенно хорошее настроение.
– А ты знала, что Агата Кристи однажды пропала без вести на одиннадцать дней? В одна тысяча двадцать шестом году. Как сквозь землю провалилась.
Лидия сидела на краешке моей кровати. Я попыталась ее представить: ноги привычно сложены по-турецки, розовые «мартенсы» валяются где-то на полу, черную копну волос удерживает розовая резинка. Розовый был ее любимый цвет.
Краткий репортаж с судебного заседания по делу Оу Джея Симпсона до сих пор звенел у нас в ушах. Пропустить его было невозможно. Папе не нравилось, что у меня на комоде стоит телевизор, а уж поганые новости нравились ему еще меньше, но я сказала, что со звуковым фоном мне легче. И что я вообще не слушаю, о чем там болтают.
Это было вранье лишь отчасти. Меня действительно успокаивал решительный голос Марсии Кларк. Разве ей можно не верить?
– Агата поцеловала на ночь дочку и исчезла, – продолжала Лидия. – Думали, она утопилась в Безмолвном пруду, потому что рядом нашли ее разбитую машину.
– Безмолвный пруд, говоришь? – скептически переспросила я. Только так нормальный человек и мог ужиться с Лидией.
– Я серьезно! Сама почитай. – Она сунула мне под нос какие-то бумаги. Со стороны могло показаться, что она надо мной издевается. Но это была Лидия. Рядом с ней серость у меня перед глазами немного светлела. Я как будто лежала на колючей траве и смотрела в вечернее летнее небо. – Там нашли ее машину, – повторила Лидия. – Была и другая версия: что ее убил муж-изменщик, а машину бросил. Сэр Артур Конан Дойл даже показывал ее перчатку медиуму, чтобы выяснить, куда она подевалась. «Нью-Йорк таймс» посвятила передовицу ее исчезновению. – Снова шуршание бумаги. – А потом она взяла и объявилась. Через одиннадцать дней. Амнезия, представляешь?
– Об этом и была лекция?
Почему-то это одновременно радовало меня и тревожило.
– Ага. Меня заинтересовало название, и я решила перед лекцией заглянуть в библиотеку. Когда я добралась до аудитории, твой врач уже разглагольствовал о фуге и ее связи с диссоциативной амнезией.
Жить в голове Лидии было бы очень непросто. Мне всегда казалось, что там царит ослепительный свет и хаос – как будто звезда взорвалась. Полушария ее мозга непрерывно воевали между собой. Потому что блестящая, умная, уравновешенная Лидия была одержима историями про убийства знаменитостей. Просто как наркоманка. Суд по делу Симпсона был ее ЛСД. От любой ерундовой подробности она ловила кайф. Вот, например, вчера она полвечера хихикала над тем, как после погони Оу Джей Симпсон попросил у копов апельсиновый сок. А потом десять минут сетовала, что присяжные вообще ни бум-бум в концепции полиморфизма длин рестрикционных фрагментов.
– Так что с ней было-то?
Я пытаюсь вернуть Лидию к теме. С одной стороны, мне действительно любопытно, а с другой – хочется скорей выяснить, каков мой доктор в жизни. Сволочь-манипулятор или?..
– Ее обнаружили в спа-отеле, где она зарегистрировалась под чужим именем. Пропавшая утверждала, что не узнает себя на фотографиях в газете. Некоторые врачи считали, что она находится в психогенном трансе и склонна к суициду. Такое состояние называют фугой, диссоциативным расстройством памяти. Отсюда и название лекции.
– Лучше уж представлять ее милой старушкой, пишущей уютные детективы у камина.
– Ага. Это примерно как узнать, что Эдна Сент-Винсент Миллей спала со всеми подряд и была морфинисткой. Эдны, Агаты – такие имена обязывают.
Я рассмеялась – почти как раньше – и тут же представила, как мой смех просачивается сквозь дверь спальни и разглаживает одну из морщинок на папином лице.
– Автор популярных детективов узнает об измене мужа и пропадает без вести. Похоже на рекламный трюк.
