– Некоторые и про тебя так думают, – парировала подруга.
Такие оговорочки для нее редкость, но удар пришелся точно по больному месту: в правом боку резко кольнуло.
– Прости, Тесси, случайно вырвалось. А в твоего профессора грех не влюбиться. Такой ум. Он не притворяется, действительно очень умный. – Она немного помолчала. – Мне он понравился. Ему вроде можно доверять. Как считаешь?
Опять камень в мой огород.
Пятнадцать часов спустя я в полной мере испытываю на себе последствия этого поворота событий. Неужели моя преданная, объективная подруга все-таки решила проверить моего врача – неужели она настолько безумна, что подняла руку и задала вопрос? Он ее узнал. Я должна была это предугадать.
Врач только что извинился и вышел за дверь. Чем дольше его нет, тем мрачнее становится в кабинете. Можно подумать, слепые этого не чувствуют – еще как чувствуют! Кондиционер работает, я его слышу, но дышать становится все труднее. Я подтянула коленки и обхватила их руками. На языке привкус тухлой трески. Начинаю бояться, что здесь меня никто не найдет, не спасет… что я задохнусь.
Неужели это очередное испытание, доктор?
Когда терпеть уже больше нет сил, он входит в кабинет. Стул слегка вскрипывает. На глаза мне наворачиваются слезы благодарности. Вернулся!
– Прости, задержали. В следующий раз наверстаем обязательно. У нас осталось около получаса. На этой неделе я бы хотел поговорить о твоей маме, если ты не возражаешь.
– Я здесь не за этим, – отрезаю я. – Она умерла давным-давно. Мамы у многих умирают – и что теперь?
В уголках глаз начинает пениться какой-то туман. Затем летят искры – словно кто-то распугал стаю светлячков. Что-то новенькое. Может, так мозг предупреждает меня об обмороке? Обморок – не обморок… В моем состоянии это без разницы. Кривя губы, я с трудом сдерживаю смешок.
– Значит, тебе не трудно об этом поговорить, – разумно подмечает он. – Расскажи, как это случилось. Где ты была в тот день?
А то ты не знаешь! У тебя на столе лежит толстенная папка с моим досье, которую тебе и в голову не пришло прятать от слепой пациентки.
Щиколотку начинает покалывать. Боль тут же отзывается в полукруглом шрамике под глазом и в розовой полоске, аккуратно выведенной под левой ключицей. Неужели он не видит, как я расстроена? Почему не прекратит эту пытку?
Фрагменты его лица вертятся у меня перед глазами, но в картинку не складываются. Серо-голубые глаза, каштановые волосы, очки в стальной оправе. Совсем не похож на Томми Ли Джонса, сказала Лидия. Однако цельный образ я сложить не могу, как ни стараюсь… вслепую мне этот портрет не нарисовать.
Ужасная встреча, хуже всех остальных – а мы ведь только начали.
– Я играла в домике на дереве, – отвечаю я, наблюдая за исступленной пляской светляков.
Тесса сегодня Прибыла первая из Сюзанн – закутанная в белое, словно приготовленная к крещению. Женщина, которая держит ее на руках, тоже с ног до головы в белом, а рот и нос закрыты маской – видны только карие глаза. Добрые.
Она разматывает саван и бережно подносит Сюзанну к окну. Большинство собравшихся по другую сторону стекла с энтузиазмом поднимают айфоны. Сюзанна на мгновение тонет в свете вспышек, словно кинозвезда.
Ее череп – кадр из фильма ужасов. В заброшенной пещере рта висят сталактиты гнилых зубов. Глазницы – как бездонные океанские впадины. Нижней челюсти нет. Именно эта черная пустота – две зияющие дыры – напоминает мне о том, что раньше она была человеком. И могла смотреть. Видеть.
Помнишь? Ее гулкий беззубый голос булькает у меня в ухе. В груди взрывается глубоко зарытая мина. Почему, собственно, я так потрясена? Потому что Сюзанны в моей голове уже давно молчат. Больше года. Глупо было думать, что это навсегда.
Только не сейчас. Я мысленно зажимаю ей рот ладонью. И начинаю про себя напевать гимн США.
Ночью сполох ракет…
Джо стискивает мою руку.
– Простите за опоздание.
Ее нормальный деловой тон, слегка эксцентричный вид – я жадно вбираю все подробности, чтобы отвлечься. Белый халат, брюки цвета хаки, фиолетовые кроссовки «Найк». На тесемке с принтом в виде черепов и скрещенных костей – пластиковый бейджик. Запах какой-то химии, не сказать чтобы неприятный.
Глубокий вдох. Я по другую сторону стекла. По другую сторону ада.
Она непринужденно кивает в сторону собравшихся. Кроме меня и Билла на мероприятие допустили еще четырех человек: трех аспирантов (один из Оксфорда, два из Университета Северного Техаса) и молодую красавицу-ученую из Швеции по имени Бритта.
Последние пятнадцать минут мы провели вместе. Чужие друг другу люди, мы делаем вид, что все происходящее абсолютно нормально. Как будто смерть в ее самом садистском проявлении – абсолютно нормальна. Я поймала на себе несколько любопытных взглядов, но вопросов никто не задает.
До приезда Джо мы обсуждали, какие три достопримечательности Бритте стоит посетить в Далласе и Форт-Уэрте до отъезда: музей Амона Картера, где выставлены мускулистые бронзовые статуэтки Расселса и Ремингтона (и чудесный чернокожий мальчуган в бумажной шляпе); музей Кимбелла, где шедевры искусства купаются в необыкновенном серебристом свете, а невезучий паренек оказался в компании подлых средневековых шулеров; и, наконец, Музей шестого этажа, где Освальд целился из винтовки в свою жертву, а конспиролог с широко раскрытыми глазами вышагивал по тротуару и приговаривал: «Нет, не так было дело!»
Бритта с интересом разглядывает Билла, и мне приходит в голову мысль, что они почти наверняка переспят. Утром он улыбнулся мне весьма сдержанно.
– Стивен Кинг копался в архивах Музея шестого этажа, чтобы написать свой опус про убийство Кеннеди, – рассказывает Билл.
– Отличная книга, – вставляет Джо. – Кинг – гений. Но Техас он никогда не понимал. Говорю это как оклахомка. Привет, Билл. Тесса. Сарита. Джон и Гретхен. Бритта, здорово, что ты смогла вырваться. Похоже, они только начинают.
Череп сейчас повёрнут к нам, злобно косится с железного стола. Женщина в белом до сих пор разворачивает фрагменты головоломки. Длинную жемчужно-белую кость и потом еще одну, всю переломанную – как ветка дерева, обломившаяся под весом снега.
– Сегодня за главную Тамми, – говорит Джо. – Она руководит всеми работами.
Джо и Тамми быстро машут друг другу. Четыре женщины в стерильных костюмах занимают свои места в лаборатории, перед прозрачными стеклянными колпаками. Всюду ослепительный холодный свет флуоресцентных ламп.
– Как будто заглядываешь в холодильник серийного убийцы, – шепчет Билл мне на ухо.
Джо косится на нас. Интересно, услышала?
– У каждого лаборанта своя задача, – поясняет она. – Маргарет отрежет небольшой фрагмент кости. Тониша вычистит его с помощью спирта, хлорки и воды. Джен сотрет кость в мелкий порошок, из которого мы и будем извлекать ДНК. Дело Бесси – обрабатывать все поверхности, чтобы по максимуму сохранить стерильность во время работы. Так принято. Только так.
Джо сосредоточенно наблюдает за происходящим за окном. Она в своей стихии. Умнейший человек – и без высокомерия. Чуткая и добрая – и без цинизма.
Джо знает всех присутствующих по именам. И с тем же успехом она могла бы рассказывать нам о технике рафинирования сахара.
– Инструкции надо выполнять неукоснительно. – Откуда-то берется строгий тон. – Никакой небрежности. Меня однажды обвинили в небрежности… Худший день в моей жизни. – Она не строит предположений и вообще ничего не говорит о конкретном деле: чьи это останки, почему они особенные. – Нам нравится работать с костями черепа и другими массивными костями. Лучше всего – бедренная кость, – продолжает Джо. – Из нее можно получить самые длинные отрезки митохондриальной ДНК – и больше всего информации о том, кем был человек. Нам очень повезло с этими тремя образцами, учитывая, что останки не раз перемещали.
