Утром комната была примерно в таком же состоянии. Но самой Чарли нет.
Весь дом я оббегаю примерно за минуту – времени предостаточно, чтобы искупаться в тошнотворных волнах паники. Распахиваю дверь на задний двор и во все горло ору ее имя. Чарли нет и в гамаке, который мы повесили между нашим виргинским дубом и старинным столбиком для привязывания лошадей (Эффи чудом спасла его от топора местного плотника). Окна мастерской сверкают черным; двери гаража наглухо закрыты.
Телефон. Мне нужен телефон.
Я бросаюсь обратно в дом и судорожно ищу в сумочке мобильник. Неуклюже вбиваю новый пароль (пришлось поменять после вчерашнего обновления софта). Неверный код. Черт, черт, черт. Снова набираю четыре цифры – на сей раз медленно и вдумчиво. Обещаю себе больше никогда, никогда не обновлять программное обеспечение на телефоне. Жму нужную иконку.
И вот они, два коротких слова, божья милость:
У Эффи.
Через несколько секунд я уже барабаню в дверь Эффи. Та плетется целую вечность. На ней длинная белая сорочка с высоким горлом; седые волосы, обычно заплетенные в косу и убранные в пучок, свободно спадают с плеч до самой талии. Ну прямо беглянка из Пемберли – особенно если бы у нее в руках была свеча, а не гигантская ламинированная таблица Менделеева.
– Что стряслось, силы небесные? – вопрошает Эффи.
Спокойно, спокойно, спокойно.
– Чарли здесь?
– Конечно!
Эффи делает шаг в сторону, и вот она, моя девочка, самое прекрасное создание в мире, сидит по-турецки на полу и что-то строчит в блокноте. Я отмечаю каждую крохотную подробность: волосы перехвачены дешевым «крабом», а кончики торчат веером во все стороны, словно хвост у индюшки; на ногах только волейбольные шорты, хотя на улице всего десять градусов; пушистые тапочки-свинки; обкусанный лак с золотистыми блестками на ногтях. Чарли молча двигает губами, не произнося ни звука, как актриса немого кино: «Спаси меня».
– Я хотела немножко посидеть на крыльце перед сном и увидела, что по нашим дворам бродит какой-то незнакомый тип, – начала Эффи.
«Доставщик пиццы», – одними губами говорит Чарли. При этом она закатывает глаза, а Эффи все что-то лепечет, но у меня в голове оглушительно стучит одна мысль: «Жива! Жива и здорова!»
– Я заметила, что твоей машины нет, а свет в доме горит… Заволновалась. Позвонила – Чарли взяла трубку. Я тут же пошла и забрала ее к себе. Вот, помогаю теперь подготовиться к химии.
Чарли показывает пальцем на блюдо, где то ли шоколадными, то ли сгоревшими печеньями выложен смайлик – явно работа дочки. Чарли прикладывает к глазам два черных кругляша. Ну да, точно подгорели.
Выходки Чарли, искренность Эффи, несъедобное печенье. Скоро нам с дочерью придется еще раз обсудить одно из моих железных правил: два цифровых слова не отменяют необходимости оставить старую добрую записку от руки. Да, пожалуй, я и сама недавно сбежала из Пемберли.
– Спасибо вам за заботу, Эффи! – говорю я от всего сердца.
– Чарли думает, что это был доставщик пиццы, однако тип какой-то подозрительный. Лучше перестраховаться, верно?
Мой разум нежится в теплом коконе облегчения. Не намекает ли Эффи на то, о чем мы с ней никогда не говорили? Неужели и она поджидает моего монстра?
– Знаешь, кто это мог быть? – спрашивает Эффи. Я трясу головой, заранее сокрушаясь, что Чарли приходится это слушать. – По-моему, – шепчет Эффи, – это был похититель совков!
Тесси, 1995 Теперь я кое-что знаю о дочери психотерапевта. Ее звали Ребекка. Ей было шестнадцать лет. Нет, он мне не рассказал. Просто Лидия умеет копать.
Ребекка исчезла в том же году, когда безумец лишил мира Джона Леннона, а Альфред Хичкок умер куда более спокойной смертью, чем заслуживал. Мы с Лидией узнали это в библиотеке, куда приехали за подшивкой местной газеты на микрофишах. Там мы и наткнулись на статью двухлетней давности о моем враче. Он тогда как раз получил престижную международную премию за исследование нормальности и паранойи.
«Да кто вообще нормальный-то?» – пробормотала Лидия. А потом прокрутила несколько страниц вперед и зачитала некролог Хичкока. Лидию необычайно восхищал тот факт, что во время съемок одного из ее любимых фильмов («Незнакомцы в поезде») Хичкок пытал свою дочь: застопорил колесо обозрения, когда она была на вершине, затем вырубил свет на съемочной площадке и бросил ее одну в темноте. Через некоторое время бьющуюся в истерике Патрицию спустил один из работников. Лидия нажала кнопку на аппарате и скопировала себе интервью моего врача и некролог Хичкока (и то и другое заслуживало помещения в ее коробку странностей, которую она хранила под кроватью).
Как ни странно, по дороге домой Лидия больше сетовала на судьбу дочери известного кинорежиссера, нежели на то, как мало нам удалось узнать о Ребекке. «Вот садист!» – громко заявила она, пока другие пассажиры автобуса пялились на мой шрам в форме полумесяца.
История Ребекки заняла одно-единственное предложение в статье о моем докторе, и почему-то мне от этого невероятно грустно. Дайте угадаю: он сразу сказал репортеру, что обсуждать исчезновение дочери не намерен.
По крайней мере, на нашей последней встрече он ясно дал мне это понять. Когда я задала вопрос о Ребекке, он долго молчал. Тогда я заявила, что мне нравится репродукция «Жнеца» у него над столом.
– Дедушка одно время увлекался пшеничными пейзажами Уинслоу Хомера. – Ах да, и я больше не слепая.
Не знаю, искренним ли было его удивление. Доктор засмеялся и сказал, что это «огромный, огромный прорыв». Провел дурацкий старинный тест с карандашом и моим собственным носом. Попросил закрыть глаза и как можно подробней описать его лицо.
Затем добавил, что обсуждать это не намерен, однако его дочь не имеет никакого отношения к делу Чернооких Сюзанн. Вообще я про это не спрашивала. Даже если она имеет отношение ко мне, я не очень-то хочу знать.
Сложно совсем уж не радоваться происходящему. За пять дней я поправилась на три фунта. Папа и брат, узнав, что я прозрела, набросились на меня с такими крепкими объятьями, что сердце едва не выскочило у меня из груди. Тетя Хильда испекла трехслойный шоколадный торт, покрытый ее знаменитой липкой кокосово-пекановой глазурью. По-моему, ничего вкуснее я в жизни не ела.
Прошлой ночью на моей тумбочке появился новенький «Заклинатель лошадей» в переплете (у нас принято дожидаться, пока книга выйдет в бумажной обложке).
До суда осталось пятьдесят два дня. Значит – около двенадцати приемов у психотерапевта, включая пару после. Конец близок. Я больше не хочу отвлекаться на что бы то ни было, даже на Ребекку, – подло было с моей стороны ее вспоминать.
Увы, Ребекка стала для Лидии очередной идеей фикс. Она твердо вознамерилась нарыть как можно больше информации о пропавшей девушке – в других газетах. Даже если ты что-то найдешь, говорю я, это не будет иметь никакого смысла. «Ребекка была очень привлекательной и имела много друзей», «Родом из хорошей семьи», «Милая добрая девушка» и т. д., и т. п. Самим можно догадаться. Не хочу показаться бесчувственной, но ведь так и есть.
Я это знаю, потому что прочла вагон и маленькую тележку статей о своей жизни. Я ведь теперь – Черноокая Сюзанна. Моя мать умерла «при подозрительных обстоятельствах», дедушка построил нам с братом пряничный домик, а сама я – практически совершенство. Хотите правду? С мамой случился какой-то редкий удар, бабушка у меня была сумасшедшая, а я никогда не была и не стану героиней сказки. Хотя они все тоже поначалу были жертвами: Белоснежку отравили, Золушку держали в рабстве, Рапунцель – взаперти. Тесси закопали живьем вместе с трупами других девушек.
Чья-то безумная фантазия.
Ручаюсь, доктор был бы рад это обсудить.
Он садится на стул.
– Ну, вперед, Тесси.
На прошлой неделе он разрешил мне провести следующую встречу так, как я сама захочу. Еще он пообещал не рассказывать папе про мое чудесное прозрение – и пока не нарушил обещания. Интересно, он со всеми своими пациентами заключает такие сделки? Это вообще профессионально?
