– Ответь честно: есть хоть малая надежда, что Террела оправдают?
Он резко разворачивается на лестнице и едва не сбивает меня с ног.
– Надо подать еще пару апелляций. На следующей неделе я еду в Хантсвилл на последнюю встречу с ним.
Я хватаю Билла за руку.
– Последнюю? Ну и формулировка. Ты скажешь Террелу, что я до сих пор не сдаюсь – что я пытаюсь вспомнить?
Глаза Билла прикованы к моим ногтям, впившимся в его свитер. Они всегда коротко подстрижены и не отполированы, а сейчас под ними все еще чернеет земля с дедушкиного огорода.
– Может, скажешь ему сама?
– Да я последний человек, которого он захочет увидеть!
Билл решительно убирает мою руку. Практически отталкивает.
– Это не я придумал. Он сам предложил.
– Разве Террел… не ненавидит меня?
– Террел не озлобился. Я таких людей в жизни не встречал. Он искренне считает, что тебе досталось больше всех. Долгое время он слышал по ночам твои рыдания. Перед сном он всегда молится за тебя Господу. И он просил не настаивать на встрече – только предложить.
Террел слышал мои рыдания в камере смертников. Я не даю ему спать. В его голове тоже живет Сюзанна.
– Почему ты раньше не сказал?!
– Ему запрещены любые физические контакты с другими людьми. Можешь себе это представить? Двадцать три часа в сутки в крошечной камере с узкой щелью для подноса с едой. Плексигласовое окошко под потолком. Чтобы выглянуть наружу, приходится сворачивать матрас, но там все равно ничего не видно. Один час в день ему позволяют ходить по кругу по другой камере, немногим больше его собственной. Все время, каждую секунду жизни он думает о смерти. А знаешь, что самое ужасное? Хуже, чем крики людей, которые пытаются себя задушить или спорят с воображаемыми собеседниками или непрерывно печатают на воображаемых клавиатурах? Запах. Вонь страха и безнадеги от пятисот человек. В камере смертников Террел никогда не дышит полной грудью. Ему кажется, если сделать глубокий вдох, он сойдет с ума или задохнется. А я, когда делаю глубокий вдох, всякий раз думаю о Терреле. Почему я раньше этого не говорил? Потому что у тебя и так жизнь не сахар, Тесса. – Он снова стучит по конверту. – Прочитай.
Уезжая, Билл не машет мне на прощание.
Когда я вхожу в дом, Лукас сидит на полу лицом к двери, прислонившись к спинке дивана, и пьет пиво. Ждет меня.
– Что случилось?
Он уже сложил белье заново – извинение в духе Лукаса.
– Чего он хотел?
– Ничего особенного. Пойду полежу часик перед тем, как забирать Чарли.
– Ты с ним спишь. – Констатация факта, не вопрос.
– Пойду вздремну.
Я прохожу мимо него в коридор, а оттуда – в спальню.
– Он же тебя использует, Тесс! Как пить дать!
Закрываю дверь и съезжаю по ней на пол. Лукас все еще что-то кричит мне вдогонку. Глаза начинает щипать от слез.
Я вскрываю конверт ногтем и достаю аккуратную стопку судебных документов.
Пусть Билл и не считает Тесси виноватой, но я-то лучше знаю.
Сентябрь, 1995 Мистер Линкольн: Тесси, можно ли сказать, что в детстве ты играла в необычные игры?
Мисс Картрайт: В смысле?
Мистер Линкольн: Позволь перефразирую. У тебя богатое воображение, не так ли?
Мисс Картрайт: Наверное, да.
Мистер Линкольн: Ты когда-нибудь играла в Анну Болейн?
Мисс Картрайт: Да.
Мистер Линкольн: А в Марию-Антуанетту? Когда кладешь голову на пенек, а кто-нибудь ее «отрубает»?
Мистер Вега: Ваша честь, еще раз: вопросы мистера Линкольна призваны отвлечь присяжных от главного – и от человека, который сидит на скамье подсудимых.
Мистер Линкольн: Напротив, Ваша честь, я пытаюсь показать присяжным среду, в которой выросла Тесса. На мой взгляд, это очень важно.
Мистер Вега: В таком случае внесите, пожалуйста, в протокол, что Тесса также играла в шашки, куклы, чаепития, жмурки и «море волнуется».
Судья Уотерс: Мистер Вега, сядьте. Вы мне надоели. Вы, мистер Линкольн, тоже к этому близки, но пока можете продолжать.
Мистер Линкольн: Спасибо, Ваша честь. Тесса, может, ты хочешь попить воды?
Мисс Картрайт: Нет.
Мистер Линкольн: Ты когда-нибудь играла в закопанные сокровища?
Мисс Картрайт: Да.
Мистер Линкольн: А в Джека-потрошителя?
Мистер Вега: Ваша честь…
Мисс Картрайт: Да. Нет. Мы начали, но мне не понравилось.
Мистер Линкольн: Мы – это ты и вышеупомянутая Лидия Белл?
Мисс Картрайт: Да. И еще мой брат. И другие дети. День был ужасно жаркий, все скучали. Но никому из девочек не захотелось стать жертвой после того, как один мальчишка вынес бутылку кетчупа. А может, его вынесла Лидия. Мы решили продавать лимонад.
Мистер Вега: Ваша честь, я в шестилетнем возрасте препарировал лягушек на берегу пруда. И о чем это говорит? Хотелось бы напомнить мистеру Линкольну и присяжным, что Тесса – жертва. Нашей свидетельнице и так нелегко сегодня пришлось.
Мистер Линкольн: Мистер Вега, у меня есть хороший ответ на ваш вопрос про лягушек. Но сейчас я хочу лишь отметить, что Тесси в детстве увлекалась играми, в которых было место насилию, похищениям и закапыванию предметов. Ее игры оказались своего рода пророческими. С чего бы это?
Мистер Вега: Силы небесные, кто тут дает показания – вы или Тесса? Хотите сказать, она себе «напророчила» такое будущее? Может, приплетете сюда карму и еще какую-нибудь чушь собачью? Вот сукин сын!
Судья Уотерс: Спокойно, мальчики.
19 дней до казни Мы с Террелом дышим разным воздухом. Это первая мысль, которая приходит мне в голову. Потом я начинаю гадать, сколько матерей и жен прикладывались губами к разделяющему нас мутному стеклу.
Первое, что я чувствую, – стыд. До этой минуты я ни разу толком не рассматривала его лицо. Ни в зале суда, когда он сидел в двадцати футах от меня, ни по телевизору, где о нашем деле трезвонили как о каком-нибудь звездном браке, ни на зернистых фотографиях в газете.
Его глаза – налитые кровью дыры. Кожа – блестящая черная краска. С глубокими оспинами. По подбородку, словно молоко, стекает шрам от ножевого ранения. Я смотрю на его шрам, а он смотрит на мой. Проходит больше минуты, и наконец Террел снимает трубку. Жестом просит меня сделать то же самое.
Я снимаю ее и крепко прижимаю к уху, чтобы Террел Дарси Гудвин не заметил моих трясущихся рук. Он сидит в крошечной каморке по ту сторону стекла. Небольшой кондиционер у меня над головой накачивает комнату холодным воздухом, и кажется, что мне в горло набили колючей бумаги.
– Билли сказал, что вы придете.
– Билли? – невольно переспрашиваю я.
– Ага. Знаю, он терпеть не может, когда его так называют. Но кто-то же должен действовать ему на нервы, правда?
Террел пытается поднять мне настроение. Я натянуто улыбаюсь.
– Откуда ваш?.. – Я скребу ногтем по своему подбородку: будто убийца дразнит, царапает кожу кончиком ножа перед тем, как нанести удар.
– Да ерунда. Попал в дурную компанию, когда мне было тринадцать, – непринужденно отвечает Террел. – Видите, я рано сбился с пути истинного. И вот как кончил. – Не прошло и двух минут, а мы уже говорим о Боге. – Вы веруете в спасителя нашего Иисуса Христа? – спрашивает он.
– Иногда.
– А я вот всегда верю. Мы с Иисусом успели тут здорово подружиться. У нас полно времени: можно хоть весь день напролет беседовать о том, как я просрал свою жизнь. И жизнь своих родных. Мои дочери, сын, жена – все теперь расплачиваются за один-единственный вечер, когда я опять накурился и ничего не соображал. – Он почти касается лбом стекла. – Слушайте, вы очень смелая, раз приехали сюда. Времени у нас немного. Я хочу вам кое-что сказать. Хочу вычеркнуть вас из списка людей, с которыми надо непременно поговорить перед смертью. Вы ни в чем не виноваты. Я не желаю умирать, зная, что становлюсь чьим-то бременем, понимаете?
– Я не должна была давать показания, – возражаю я. – Я же ничего не помнила! Они нарочно все подстроили. Присяжные, сами того не сознавая, увидели во мне своих дочерей.
