из голоса Эл – теперь ее место заняла мрачная озабоченность. – Он мне всегда казался образцом собранности. Но там, на глубине, невероятно тяжко. Вступает в игру не только физическое давление – сверх того давит еще и осознание важности стоящих перед учеными целей. Доктор Уэстлейк поднялся на поверхность девять с половиной часов назад, пока вы были в пути. Позвольте мне спросить: ваш брат когда-нибудь упоминал о нем?
– Никогда, – сказал Люк. – Я даже его имени не слышал.
– Охотно верю, что для вас это было именно так, – причудливо резюмировала Эл.
Гольф-кар остановился у здания с красным крестом на фасаде. Эл участливо взглянула на Люка.
– То, что находится за этой дверью… это и есть доктор Уэстлейк. Вам не обязательно смотреть… но может, вы захотите – раз уж согласились спуститься вниз.
– Что с ним случилось? – обеспокоенно спросил Люк.
Элис, совсем как Фельц раньше, развела руками – жест беспомощности и незнания.
– Там, внизу, все еще наш мир, доктор Нельсон, – сказала она, – но это все равно что сказать, что лед в десяти тысячах футов под арктическим ледяным покровом – тоже наш. Да, это в какой-то степени правда, но мы об этом имуществе ни черта не знаем. Правительство США потратило тридцать триллионов долларов на исследование космоса, но менее одного процента от этой суммы – на исследование подводного мира. О нем мы знаем еще меньше, чем о космосе. Вас ждет другая вселенная. И это не в переносном смысле, доктор Нельсон…
– Просто Люк, – сказал он ей. – Зовите меня так. И я пойду взгляну.
Эл напряженно кивнула, и Люк понял: она явно рассчитывала, что он откажется.
14
Из-за дверей, помеченных, как и все здание, красными крестами, на Люка дохнул очень холодный, как в морозилке, воздух. По рукам тут же поползли мурашки.
Он попал в скудно обставленное помещение. Галогенные лампы гудели над галереей шкафов из стали. Будучи ветеринаром, Люк, конечно же, посещал морги. Совсем недавно он проводил вскрытие полицейской собаки, умершей после проглатывания перфорированного пакетика героина.
– Все эти секции пусты, кроме одной, – заявила Эл, указывая на шкафы. – В последнее время нам везло с «амни». Несколько человек на карантине, но никто пока не умер. О новых случаях не сообщалось в течение недели. Должно быть, целебный морской воздух… – На ее лице расползлась улыбка человека, поставленного копать могилы. – Извините. У меня напряженка с чувством юмора…
Они шли к цели с удручающей медлительностью.
– У каждого члена экипажа «Триеста», в том числе и у доктора Уэстлейка, имелась своя роль в поддержании станции на плаву. И «Триест» хорошо держится даже сейчас, с утратой одного функционера. Электричество, очистка кислорода, утилизация отходов – все системы работают. С технической стороны это была главная забота. Психическое здоровье экипажа не вызывало вопросов. Ваш брат был за главного – он составлял отчеты о работе «Триеста», так что доступная нам информация во многом «фильтровалась» через него. Но мы, конечно, наблюдали и за остальными. Они ели, спали, трудились. Мы видели, как они разговаривали, смеялись… Да, отмечались симптомы странной напряженности, но это объяснимо в их условиях. Добавьте к этому сенсорную депривацию. Ни солнца тебе, ни свежего воздуха… Но наши психиатры разбираются в профессиональных стрессах. Все они в один голос заверили, что экипаж отлично держится. А потом… потом Уэстлейк пропал с радаров.
Эл схватила ручку двери в центральное хранилище и приоткрыла дверь на считаные дюймы. Наружу вырвался химический смрад – и осел на языке Люка неприятной горечью, вызвавшей легкую тошноту.
– Может быть, Уэстлейк сошел с ума, – предположила Эл. – Он там надолго забаррикадировался в своей лаборатории – вовсе не поддерживал контактов, не высылал никаких отчетов. Видеокамера в его лаборатории сломалась. Мы не видели, что он делает… или что с ним делают.
«Что с ним делают?» – Люк вздрогнул.
– Мы думали спуститься. Может, он сорвался, верно? Но в последние несколько недель спуститься туда было не так-то просто. Много подводных возмущений. Самое серьезное – кольцевое течение, расположенное прямо над впадиной.
– Кольцевое течение?
– Подводный торнадо, если угодно. Водоворот, всасывающий в себя миллиарды тонн воды и создающий воронку. Мы отправили туда беспилотник снабжения на прошлой неделе; водоворот поймал его, закрутил и разбил о стену впадины.
– И вы ожидаете, что я спущусь туда?
– Течение ослабло два дня назад. Море снова успокоилось… В общем, мы туда не спустились по двум причинам. – Эл загнула палец. – Первая – из-за кольцевого течения. Ну а вторая… вторая – ваш брат. – Женщина загнула еще один палец. – Он, хоть и поддерживал связь гораздо реже положенного, заявил, что критических проблем на станции нет, ситуация может быть классифицирована как удовлетворительная, а это еще не повод бить в набат. Затем сегодня утром «Челленджер-4», пристыкованный к «Триесту» аппарат, начал подъем. Уэстлейк был на борту. Как ему удалось заставить подводную лодку работать – неизвестно. Никто не учил его эксплуатировать подобный класс аппаратов. Так или иначе, во время подъема Уэстлейка с глубины произошло несколько неприятных инцидентов. Во-первых, мы потеряли всякую связь с «Триестом». Канал накрылся – или кто-то вывел его из строя. Во-вторых, почти все камеры перестали давать картинку. До этого пара-тройка ломалась, но тут вышел из строя целый кластер, и не один. Может быть, это техническая проблема. Серьезный сбой в сети. Или кто-то там внизу захотел их выключить?..
«Кто-то или что-то», – пришла на ум Люку иррациональная мысль.
– Кое-что еще случилось, пока Уэстлейк поднимался. Случилось с ним самим, и только он сам мог с собой это сделать. – Пальцы Эл тверже стиснули ручку хранилища, и на ее виске тревожно забилась жилка.
– Я готов смотреть, – бросил Люк.
Не говоря больше ни слова, она открыла дверь.
15
Поначалу Люк даже не понял, на что смотрит. Разум отказывался воспринимать увиденное, поскольку оно не соответствовало никаким прежним представлениям о человеческой форме.
Голое тело доктора Уэстлейка представляло собой раздутую массу рубцовой ткани. Все оно было в шрамах – опухшая, нелепая пародия на человеческую форму.
Казалось, будто Уэстлейка обернули в розовые эластичные бандажи. Одни были тонкие, как медные проводки, другие – толщиной с садовых ужей. Одни – волокнистые, как корабельная оснастка, другие – монолитно-глянцевые, как офисная бумага. Все эти раны зловеще перекрещивались, представленные в ужасающем, тошнотворном изобилии. В любой момент та кожа, что уже зажила, казалось, могла лопнуть – тогда лохмотья плоти вспучатся и попрут наружу этакой кошмарной мясной пастой, еще больше обезобразив и без того дико искалеченное тело.
Уэстлейк был согнут в три
