погибели. Его конечности были так вывернуты, что даже смотреть на них было больно. Биолога сильно покорежило – пузырьки азота скопились в его крови, ломая кости.
Люк хотел отвернуться, но не мог.
Сильнее всего досталось лицу Уэстлейка. В других местах шрамы, казалось, были нанесены как попало, но те, что на лице, выглядели куда более продуманно. Они были нанесены с особой тщательностью. Его глаза запечатало внутри опухших комков плоти; Люк решил, что на ощупь они как мячики из индийской резины, и каждый – такой огромный, что выступает из загубленного гобелена лица ученого, точно спелая слива. Губы Уэстлейка, будто пропущенные через шредер, плохо срослись – плоть верхней перепуталась с тканями нижней, и получился один толстый неравномерный рубец, задранный кверху в вурдалачьей гримасе. Ноздри биолога выглядели как перья – изрезанная кожа обнажала белые, как воск свечи, носовые пазухи.
– Закройте дверь, – слабым шепотом взмолился Люк. – По… пожалуйста. – Изначально он хотел сказать «поскорее». Эл так и сделала. Люк резко согнулся, упершись руками в колени. – Что за?..
– Хотела бы я знать, – тихо сказала Эл. – Мы нашли скальпель в субмарине. Его лезвие было иззубрено, тупое, как нож для масла. Мы думаем, им резали плоть, сухожилия, хрящи. В конце концов оно затупилось о кость.
– Небывальщина какая-то. Тут еще и запущенный случай кессонной болезни. Много ли времени нужно, чтобы все стало настолько плохо?
– Обычно восемь или девять часов. Но беда в том, что Уэстлейк нарушил все правила безопасного подъема. Он рванулся наверх с отчаянностью безумца. По правде говоря, мы тут все понимали – ничего хорошего на борту не будет. Но такое мы никак не могли вообразить.
– Он сам это с собой сделал?
– Кто же еще? Больше в аппарате никого не было.
«Совсем-совсем? – подумал Люк. – А что, если Уэстлейк вез эту слизь?»
– Мы не нашли ни грамма амброзии, – сказала Эл, прежде чем Люк успел спросить. – Перевернули всю подлодку – ни следа этой штуки. Только скальпель, тело Уэстлейка и еще кое-что.
– И что же?
– Люк, – осторожно сказала Эл, – Фельц показывал видео с мышью, верно? Вы видели, на что эта штука способна. «Божий дар»? Я это понимаю. Но я вижу в ней кое-что еще.
Ей не нужно было развивать мысль. Люк живо представил себе то же самое. Уэстлейк поднимается из Бездны Челленджера, кромсает себя ножом, и каждый новый порез заживает так быстро, что это происходит почти мгновенно. Плоть Уэстлейка разверзалась… и сама по себе срасталась через несколько мгновений после увечья лезвием. Крови почти нет, и только уродливые шрамы свидетельствуют о расправе. Уэстлейк мог резаться часами, потихоньку уменьшая себя – смеясь, крича, плача, а может, не издавая ни звука; бессмысленно – или же осмысленно? – накладывая шрам на шрам, пока не… пока что? Как именно он умер? Из его тела вышла амброзия? Или она исчезла в нем, как упоминал Фельц?
Люк закрыл глаза. Самым ужасным казалось выражение, застывшее на лице Уэстлейка. Люк был совершенно уверен, что ученый умер с улыбкой.
– Что еще, Эл? Что было внутри подводного аппарата?
Она положила руку на плечо Люку. Тот не осознавал, как сильно его трясло, – и эта дрожь не имела никакого отношения к температуре в помещении.
16
Когда они вернулись на палубу «Геспера», доктор Фельц уже куда-то ушел. За рулем гольф-кара сидел, терпеливо дожидаясь, какой-то незнакомец.
– Поехали, – бросила Эл водителю, садясь на заднее место рядом с Люком.
Люк силился вдохнуть достаточно воздуха, чтобы наполнить легкие. Он не мог забыть ужасное, искореженное тело доктора Уэстлейка. Впервые в сознание закрались сомнения. Почему он вообще должен спускаться туда? Он пока не отказался – но какой там прок именно от него? Люк не задал этот простой вопрос, когда телефонный звонок разбудил его два дня назад; он без вопросов прилетел на Гуам, как и положено сознательному гражданину своей страны, откликнулся на просьбу правительства. Он платил налоги, следил за тем, чтобы лицензия ветеринара вовремя продлевалась, и никогда не ловил больше рыбы, чем положено. Он хотел помочь, сделать что-то хорошее, как и Лео Батгейт. Правительства любили таких граждан, как Люк Нельсон.
К тому же рядом с ним на кровати не было никого, кто мог бы сказать Люку не ехать. И комната в конце коридора, где когда-то спал его сын, тоже была пуста.
– Зачем вам я? – спросил он. – Клэйтон мой брат, но мы не близки. У меня нет никаких особых навыков, способных помочь там, в глубине.
– Тогда нас ждет интересное партнерство, не так ли? – Эл усмехнулась. – Вы, полагаю, таким образом хотите спросить, почему мы не пошлем вниз отряд спецназа и не приведем все в порядок сами? Этот вариант мы рассматривали. И отклонили. Во-первых, кольцевое течение делало спуск опасным до недавнего времени. Во-вторых, два человека, находящиеся внизу – ваш брат и доктор Той, – сейчас управляют ситуацией в большей мере. Они внутри, а мы – снаружи. Я проведу полный инструктаж позже, но достаточно сказать, что «Триест» – довольно хрупкая постройка. Если выверенная система давления в этой консервной банке будет нарушена чем-то вроде, упаси боже, срикошетившей пули – «Триест» будет сплющен в блин. Послать туда спецназ – гм-м, интересно, что может пойти не так? Да все! Абсолютно все!
Они проехали мимо ряда низких черных плоских зданий, соединенных переходами; Люку казалось, что он осматривает со стороны тюрьму средней строгости.
– Но почему нам нужен ты, док? – спросила Эл, поступаясь наконец формальностями. – Это хороший вопрос. По части глубоководных погружений ты такой же специалист, как я – по части кастрации спаниелей. Главная причина, Люк, в том, что твой брат попросил встречи с тобой.
– Да ладно…
Она достала из кармана смартфон и начала листать галерею; наконец нашла то, что искала.
– Это пришло пятьдесят часов назад. Вскоре после этого мы позвонили тебе в Айову. Это звуковой файл, видео без картинки. Наш последний контакт с твоим братом. Мы долго спорили о том, как быть, но ситуация с Уэстлейком, что и говорить, подхлестнула нас. – Эл нажала на кнопку воспроизведения, и Клэйтон воззвал из динамика – так неожиданно, что Люк, не вполне готовый к этому, содрогнулся.
Лишенный яркой интонации, безжизненный голос брата прозвучал еще более чуждо, чем обычно, из-за качества записи. Он будто бубнил спросонья – медленно и лениво. Запись на пластинке-сорокапятке, пущенная на расслабленных тридцати трех оборотах, – вот на что это походило.
– Лукас, тебе давно пора домой. Спускайся к нам, в глубину.
