разговоре с Яном.
После этого она умолкла. Лишь изредка из её уст вырывалось короткое «Да, поняла». Эрдман смотрел на неё искоса и видел: разговор с начальником не доставляет ей ни малейшего удовольствия.
— Труп пока не опознан, — сообщила она, закончив разговор. — К сожалению, ДНК-анализ кусочка кожи с рамки тоже потребует времени. Дитер Кленкамп давит через своего друга — начальника полиции. Тот устраивает ад Шторману, а Шторман сливает раздражение на меня.
Она на мгновение умолкла, глядя на мелькающие за окном огни.
— Если бы мы хоть на шаг продвинулись! Почему, например, именно эта студентка получила посылку сегодня утром? Какая-то связь ведь должна быть. В любом случае я позабочусь, чтобы за её квартирой установили наблюдение. Ян говорил, что в его романе преступник каждый день отправляет в газету по две страницы. Так что вполне возможно, госпожа Хартман теперь будет получать почту ежедневно.
— Завтра это будет проблематично, — заметил Эрдман. — По воскресеньям почты нет. Даже посылок от UPS.
— Именно. Если преступник хочет придерживаться оригинала, ему придётся что-то придумать. И нам стоит проверить: есть ли в романе доставка в воскресенье — и если да, то каким способом.
Эрдман задумался о Нине Хартман, о том, что она говорила, о той едва различимой нити, которая, быть может, и была ключом ко всему.
— Ну, какая-то связь всё-таки есть — пусть и через несколько ступеней. Она сказала, что иногда пишет статьи для «HAT», а издатель «HAT» — отец похищенной.
— Да, верно. Но это всё равно не объясняет, почему именно ей прислали этот мерзкий кусок романа, инсценированный по книге Кристофа Яна.
Некоторое время они молча смотрели на дорогу. Наконец Эрдман спросил:
— Она, кстати, упоминала, какого рода статьи пишет для «HAT»?
— Нет. Да я и не понимаю, какое это может иметь значение. Неважно, политические или экономические — почему именно ей досталась эта посылка? Если бы она в какой-то статье так крепко наступила кому-то на больную мозоль, что тот пошёл на подобные крайности, он бы похитил её саму, а не дочь издателя газеты, где вышла статья.
Эрдман поразмыслил — и не мог не согласиться.
— И всё же мне любопытно, что она писала. Что скажете, если мы ей позвоним?
Он покосился на Маттиссен. Та бросила взгляд на часы, светившиеся на приборной панели.
— Скоро семь. Возможно, вечеринка её парня уже началась. Посмотрим.
Она провела пальцами по экрану телефона.
— Номер у меня ещё остался… а, вот он.
Через несколько секунд она заговорила:
— Да, госпожа Хартман, это снова главная комиссар Маттиссен. Слышу, что вечеринка уже в разгаре… нет, всё в порядке, я прекрасно вас понимаю. Вы сегодня днём упоминали, что писали статьи для «Гамбургской ежедневной газеты». Не могли бы вы уточнить, какого они были характера и для какого раздела?
Короткая пауза.
— А, понятно. Хорошо, пока всё. Большое спасибо, мы с вами свяжемся.
Она опустила телефон в подстаканник между сиденьями.
— Она пишет для раздела «Стиль жизни» «HAT». О студенческой жизни Гамбурга, модных барах, трендах в одежде и тому подобном. Так что это тоже нам ничего не даёт.
Маттиссен коротко вздохнула — устало, почти беззвучно.
— У нас пока очень мало данных, а время поджимает. Шторман будет в восторге.
Эрдман подумал о руководителе оперативной группы «Хайке» и о той странной, почти осязаемой напряжённости, которая, судя по всему, давно сложилась между ним и Андреа Маттиссен.
— Что скажете, если мы заедем перекусить? Я сегодня вообще ничего не ел — желудок уже воет.
Она на секунду задумалась.
— Хорошо. Но потом мне нужно вернуться в управление. Пицца?
— Отличная идея.
Пиццерия «У Тони» была заполнена лишь наполовину. Наплыв начнётся часом-двумя позже, — решил про себя Эрдман, окидывая взглядом зал. Они выбрали столик на двоих в небольшой нише, отгороженной бамбуковой ширмой.
Официант появился у их стола в то самое мгновение, когда они опустились на стулья, — точно ждал за ширмой. Сияющая улыбка, рукопожатие: сначала Маттиссен, потом Эрдману — и торжественное: «Добро пожаловать в Bella Italia». На стол легли два меню в тиснёных коричневых обложках. Они заказали минеральную воду, и мужчина, вполне способный оказаться самым настоящим итальянцем, с достоинством удалился.
Маттиссен выбрала салат, Эрдман остановился на пицце «Диавола».
Когда официант принял заказ и скрылся, Эрдман откинулся на спинку стула.
— Теперь расскажете, что происходит между вами и Шторманом?
Она обхватила стакан обеими ладонями и уставилась в него — неподвижно, словно в хрустальный шар.
— Почему вас это так интересует? Вы уже не раз ясно давали понять, что думаете обо мне и о том, что я ваша начальница в оперативной группе. Зачем мне рассказывать личное именно вам?
— Потому что мы напарники. Потому что Шторман — наш общий начальник. Потому что я вижу: то, что между вами происходит, влияет на работу. И потому что считаю, что имею право знать — в чём дело и насколько это ещё скажется на службе. Понимаете?
Их прервал официант, появившийся с салатом и дымящейся пиццей. Когда они снова остались одни, Маттиссен произнесла:
— Я понимаю, что вы имеете в виду, господин Эрдман, но…
— А как насчёт того, чтобы перейти на «ты» — как принято между коллегами?
Она умолкла. Долго смотрела на него тем самым трезвым, чуть настороженным взглядом, который с первого дня раздражал Эрдмана. Но теперь он спокойно выдержал его — не отводя глаз.
— Удивляюсь, — сказала она наконец, и по её губам скользнула тень улыбки — едва заметная, почти случайная. — Я думала, вы меня вообще терпеть не можете.
Эрдман усмехнулся.
— Кто сказал, что вы ошиблись?
Он поднял стакан с водой.
— Ну так как? Андреа?
Маттиссен взяла свой стакан и поднесла к его.
— Хорошо. Стефан.
— За то, чтобы мы поскорее взяли этого психа.
Они отпили по глотку — почти торжественно, словно чокнулись шампанским — и принялись за еду.
— Так что там у тебя со Шторманом? — спросил Эрдман, разрезая пиццу на восемь аккуратных кусков, как торт. — Почему он так странно себя с тобой ведёт?
Маттиссен глубоко вздохнула.
— Ладно. Вкратце. Когда я примерно десять лет назад пришла в уголовку, меня прикрепили к опытному сотруднику — ты это знаешь. Он был очень доброжелателен, буквально нянчился со мной. За короткое время я многому
