Выход из двора был только один, поэтому я вернулась своим же маршрутом и обследовала дальнюю сторону здания. Пространство между задней стеной дома и лесом заросло кустарником, вплотную к фундаменту – сумятица омертвевших зарослей алтея. Я обошла все это место, но не увидела никаких признаков захоронений – ни разоренных, ни нетронутых. Единственной моей находкой оказался сломанный металлический прут.
Разочарованная, я вернулась к крыльцу, вставила прут в щелку между ставнями и осторожно налегла на него. Напрасный труд. Удвоила усилия, сгорая от любопытства, но притом не желая ничего повредить. Прочное дерево не дрогнуло.
Я посмотрела на часы. Без четверти три. Все бессмысленно. И глупо, если дом не заброшен. Если у него есть хозяева, они либо отсутствуют, либо хотят, чтобы их сочли отсутствующими. Я выбилась из сил, обливалась потом, кожа зудела от бесчисленных мелких царапин.
И еще я вынуждена была признать, что это место наводит жуть. Я понимала, что это чувство не имеет ничего общего со здравым смыслом, – и все же мне казалось, что все здесь дышит злом. Решив разузнать что-нибудь в городе, я бросила прут и направилась назад, к месту крушения.
Идя к моргу, я размышляла о загадочном доме. Кто построил его? Зачем? И что именно в нем так меня пугает?
7
Когда я в десятом часу вечера вернулась в «Дом на холме», Райан подстерегал в засаде. Я и не заметила его, пока не услышала голос:
– Похоже, мы имеем дело со взрывом.
Я замерла, потянувшись к ручке раздвижной двери.
– Райан, сейчас не время.
– Джексон сделает заявление завтра утром.
Я повернулась к висевшим на крыльце качелям. Детектив, одной ногой упершись в перила, медленно покачивался вперед и назад. Он затянулся, и крохотный красный огонек сигареты подсветил его лицо.
– Это точно?
– Как то, что Богоматерь переспала с голубем.
Я заколебалась, потому что не прочь была узнать новости о расследовании, вот только источник этих новостей внушал опасения.
– Бреннан, день выдался дьявольски тяжелый. Прошу прощения за все, в чем перед тобой провинился.
У меня не было возможности подробно копаться в нашей утренней размолвке, но одно решение я все-таки приняла. Настало время разорвать порочный круг – мои отношения с Райаном. Отныне и навсегда наше общение станет исключительно деловым.
– Расскажи.
Райан похлопал рукой по сиденью качелей.
Я подошла, но садиться не стала.
– Почему именно взрыв?
– Присядь.
– Если это уловка, можешь…
– Обнаружены воронки и вдавливание волокон.
В тусклом свете горевшей над нами лампочки лицо Райана казалось совершенно безжизненным. Он сделал глубокий вдох и швырнул окурок в гущу папоротников, что взлелеяла Руби. Я проводила взглядом рассыпавшиеся в темноте искорки, мысленно представляя падение рейса 228 «Эйр транссаут».
– Так ты хочешь это услышать?
Плюхнув между нами свой пакет, я уселась на качели.
– Что значит «воронки»?
– Воронки появляются, когда твердое или жидкое тело мгновенно превращается в газ.
– То есть при детонации.
– Именно. Взрыв моментально повышает температуру на несколько тысяч градусов и распространяет ударные волны, которые создают на металлических поверхностях эффект омывания газом. Примерно так описывает это группа специалистов по взрывам. Сегодня на совещании они показывали слайды. Результат напоминает апельсиновую корку.
– Они обнаружили воронки?
– Воронки замечены на фрагментах самолета. И оплавленные края, что также указывает на взрыв.
Райан легонько толкнул качели.
– Что значит «вдавливание волокон»?
– Волокна одних материалов проникают в глубину других, неповрежденных. Все это, само собой, видно только под очень мощным микроскопом. Кроме того, на концах некоторых волокон найдены следы высокой температуры и мгновенного оплавления.
Качели вновь плавно качнулись – и греческий салат, второпях сожранный по пути из морга, угрожающе всколыхнулся в желудке.
– Прекрати раскачивать.
– Некоторые макроснимки просто потрясающие.
Я застегнула куртку и сунула руки в карманы. Днем было еще тепло, но вечерами ощутимо холодало.
– Итак, воронки, мгновенно оплавленные края металла, вдавливание волокон – все это означает взрыв. С чем вполне сообразуются травмы нашей знакомой ступни.
– А также тот факт, что большая часть фюзеляжа упала на землю неповрежденной.
Я уперлась ногой в пол на крыльце, чтобы помешать нам качнуться вперед.
– Все это, вместе взятое, подтверждает теорию со взрывом.
– Но что стало его причиной?
– Бомба. Ракета. Механическая неисправность. Отдел ФАА по обеспечению безопасности от взрывов проведет хроматографический анализ, чтобы, возможно, обнаружить следы химических веществ, сделает рентгеновские снимки и рентгенографическую дифракцию для идентификации видов молекул. И еще что-то… ах да. Инфракрасную спектрофотометрию. Не уверен, что слово точное, зато как звучит!.. Все это, конечно, при условии, что им удастся отобрать хлеб у криминалистической лаборатории ФБР.
– Ракета? – Я впервые услышала о такой возможности.
– Вряд ли, но предположение высказывалось. Вспомни, какая шумиха была по поводу того, что рейс восемьсот восемьдесят мог быть сбит ракетой[327]. Пьер Сэлинд-жер[328] бился об заклад, что виноваты военные.
Я кивнула.
– А в этих горах засело несколько вооруженных группировок. Быть может, белое отребье Эрика Рудольфа[329] осчастливило своим вниманием рынок оружия – прикупило новую игрушку.
Рудольф разыскивался в связи с рядом нападений на клиники, где делали аборты, и как подозреваемый в организации взрыва на Олимпийских играх 1996 года в Атланте. Не утихали слухи, что он скрывается где-то в здешних горах.
– Есть предположения, в каком месте самолета рвануло?
– Пока об этом еще рано говорить. Группа, которая занимается внутренним состоянием рубки и салонов, сейчас составляет схему повреждений кресел. Это поможет точно определить место взрыва.
Райан оттолкнулся обеими ногами, но я удержала качели на месте.
– Наша группа занимается тем же в отношении ран и увечий. Пока получается, что самые серьезные повреждения получили люди в задней части самолета.
Антропологи и патологи в тот момент составляли диаграмму распределения травм сообразно расположению кресел.
– А что говорят радарщики?
– То, чего и можно было ожидать. Сразу после взлета самолет направился на северо-восток, в сторону Атенса. Диспетчерский пункт Атланты ведет рейсы до Уинстон-Салема, а уж там управление берет на себя Вашингтон, так что наш объект до самого падения оставался в пределах компетенции Атланты. Радар зафиксировал аварийный сигнал от пилота – через двадцать с половиной минут полета. Примерно через девяносто секунд цель на радаре распалась на две части – возможно, на три – и исчезла с экрана.
Далеко у подножия холма вспыхнули фары. Мы с Райаном наблюдали, как они двигались сквозь темноту, затем вынырнули на подъездную аллею и резко погасли на стоянке слева от дома. Минуту спустя на дорожке возник темный силуэт человека.
– Пришлось работать допоздна? – окликнул Райан, когда тот подошел ближе.
– Кто здесь? – На фоне черного неба человек был почти неразличим.
– Энди Райан.
– А, bonsoir[330], сэр. Я и забыл, что вы тоже квартируете здесь.
Владелец голоса явно много лет потреблял виски. Насколько я смогла разглядеть, это был плотного сложения мужчина в кепке с широким козырьком.
– Сиреневый гель для душа – мой.
– Приму к сведению, детектив Райан.
– Угостил бы вас пивом, но бар уже закрыт.
Вновь прибывший поднялся на крыльцо, придвинул стул, который стоял напротив качелей, поставил рядом спортивную сумку и сел. Неяркий свет упал на мясистый нос и лицо в прожилках лопнувших сосудов.
