— Что-то говорил.
— У него сохранились какие-нибудь заметки того времени? Научные записки или еще какие-то бумаги?
Этот вопрос Уортон заставил Сиобхан насторожиться:
— Но какое это отношение имеет к его смерти?
Беверли сочла разумным уклониться от прямого ответа.
— Вы сказали, что он занимался какими-то работами, которые могли быть секретными. Думаю, стоило бы это проверить.
— Зачем? Что вы хотите этим сказать?
Чувствуя, что подозрения Сиобхан начинают воздвигать между ними стену недоверия, Беверли позволила себе слегка приоткрыть перед миссис Тернер завесу тайны:
— Миллисент умерла от рака. После гибели вашего мужа у него также обнаружили рак на ранней стадии. Я хочу убедиться, что пожар в лаборатории не стал причиной рака мисс Суит и мистера Тернера.
Вдова профессора некоторое время широко раскрытыми глазами смотрела на Беверли, потом резко передернула плечами.
— Его бумаги находятся в кабинете. Я к ним не притрагивалась.
— Могу я посмотреть?
— Почему нет?
Кабинет профессора Тернера находился на первом этаже и представлял собой небольших размеров аккуратную комнату.
— Старые бумаги он хранил вон в тех папках. — Сиобхан указала на полку над письменным столом.
Папок оказалось шесть, все они были старыми, запылившимися, пожелтевшими и местами порванными.
Уже в прихожей Беверли обернулась и коротко произнесла:
— Спасибо.
И тут впервые за все время их разговора это слово, представлявшее собой лишь дань вежливости, пробило броню, которой после смерти мужа окружила себя Сиобхан. Миссис Тернер сникла и, в один миг забыв о роли радушной хозяйки, стала тем, кем была на самом деле, — одинокой, всеми покинутой несчастной женщиной.
— О боже, — прошептала она. Сигарета, которую она, казалось, никогда не выпускала из рук, упала на пол. Провожая Беверли, Сиобхан смогла вымолвить только: — Прошу вас, я очень устала…
Из дверного проема на Беверли смотрела стареющая одинокая женщина, в глазах которой застыли слезы. Отвернувшись, Беверли зашагала прочь от дома, прижимая к груди шесть тяжелых картонных папок. Впереди ее ждала бессонная ночь. Вот только приблизит ли ее эта ночь к разгадке?
Вот уже несколько дней Хартман безуспешно пытался разобраться в собственных чувствах. Напрасно он уговаривал себя, что самое страшное позади, что наконец-то перед ним — впервые со дня появления в его жизни Розенталя — забрезжила пусть слабая, но все же надежда. Надежда, что все как-нибудь устроится и образуется. Приняв совет Айзенменгера как руководство к действию, он привел образцы тканей Миллисент Суит в надлежащий порядок, написал коронеру письмо с кучей извинений за «случайную ошибку», и теперь ему казалось, что у него есть все основания для оптимизма. Правда, Патриция Боумен, узнав о случившемся, провела с Хартманом долгую и весьма неприятную для него беседу, а после телефонного разговора с коронером у него защемило анальный сфинктер, но теперь, думал он, худшее позади. Главное, что коронер принял решение не проводить слушания по делу о смерти Миллисент Суит и, стало быть, имя Хартмана не станут трепать публично. К счастью, ему удалось убедить Каупера, что смерть девушки в любом случае была вызвана естественными причинами, а что до его ошибки в диагнозе, то от этого не застрахован ни один врач.
Однако одного самоубеждения Хартману было мало.
Что если узнает Розенталь?
В глубине души Хартмана прочно засел страх перед этим человеком, который, как ему казалось, был способен на все. А что если он и вправду все узнает? Достаточно будет одной неосторожной фразы или, возможно, еще одной взятки, еще одного шантажа. Хартман ни минуты не сомневался, что, стоит Розенталю получить о нем полную информацию, и он исполнит свою угрозу.
И если даже Розенталь не узнает о его действиях сам, все равно остается Айзенменгер. Этот человек как будто заранее знал, что смерть Миллисент носит чрезвычайно странный характер, и, судя по всему, он ни перед чем не остановится, чтобы докопаться до правды. Если он выяснит, что смерть эта не только странная, но и неестественная, ничто не помешает правде всплыть на поверхность. Этого Хартман боялся больше всего.
Сейчас он походил на паука, который сломя голову убегает от ребенка, вознамерившегося посмотреть, что будет, если по очереди отрывать у несчастного все лапки.
— Привет, Марк.
Хартман был настолько поглощен собственными мыслями и страхами, что, услышав приветливый, почти дружеский голос — голос, который он так хорошо знал и которого так боялся, — буквально подскочил на месте.
— Что с вами, друг мой? — В голосе прозвучала искренняя забота, будто Розенталя и в самом деле беспокоило душевное состояние профессора Хартмана. — Что-нибудь стряслось?
Хартман принялся разубеждать его.
Они стояли у ворот медицинской школы, и в обе стороны от них уходила высокая глухая стена из красного кирпича. Вечерний воздух постепенно наполнялся сыростью, холодало.
— Я подумал, почему не проведать старого друга, — как ни в чем не бывало продолжил Розенталь, — и убедиться, что он по-прежнему жив и здоров.
Розенталь был одет в черное шерстяное пальто, которое придавало ему несколько зловещий вид. В свете фонарей клубился выдыхаемый им пар, и Хартман не заметил холодного блеска в его глазах.
— Так вы утверждаете, что в нашем деле проблем нет?
Хартман затравленно посмотрел на Розенталя, стараясь понять, вызван его вопрос лишь подозрениями или же его собеседник что-то знает. Однако лицо Розенталя не выражало ровным счетом ничего.
— Никаких, совершенно никаких, — промямлил Хартман. Ему показалось, что его слова прозвучали довольно убедительно.
Розенталь моментально расплылся в улыбке и выпрямился, отчего ужас, сковавший Хартмана, начал понемногу отступать.
— Хорошо, просто замечательно! — произнес Розенталь, после чего добавил уже менее дружелюбным тоном: — Но вы все-таки заставили меня поволноваться.
Наступила очередь улыбнуться Хартману. К улыбке он присовокупил:
— Все идет прекрасно. Никаких поводов для беспокойства.
— Великолепно!
Вдруг дружеская улыбка резко сползла с губ Розенталя. Две — всего лишь две — секунды, превратившиеся для Хартмана в вечность, он пристально смотрел на патологоанатома матово-голубыми, с затаившейся в их глубине смертью глазами, и тому показалось, что Розенталь знает все. Этот немигающий взгляд гипнотизировал Хартмана, словно вырывая его из окружающего мира, и профессор не понял, а скорее почувствовал всем своим существом, что он обречен.
Улыбка вернулась на лицо Розенталя так же внезапно, как и исчезла. Оба — и Хартман, и его незваный гость — облегченно вздохнули.
— Полагаю, все кончилось, — произнес Розенталь. — Теперь, думаю, все.
Не веря собственным ушам и все еще находясь во власти страха, Хартман послушно, словно китайский болванчик, закивал:
— Да, да.
— В таком случае у меня есть для вас кое-что. — Розенталь извлек из левого внутреннего кармана пальто нечто, обернутое в коричневую бумагу и перехваченное бечевкой, и протянул Хартману.
Приняв подарок, профессор уставился на него с тем же изумлением, с каким, вероятно, две тысячи лет назад люди внимали Нагорной проповеди.
— Что это? — спросил он и, опасаясь, не шутка ли это, добавил: — Видеокассета?
Продолжая улыбаться и смотреть на него ледяными глазами, Розенталь кивнул.
— Но… но почему? — Хартман крепко сжал в руке подарок. Освободиться от настороженности ему мешало недоверие, рождавшее в нем новые подозрения.
— Скажем так: она мне больше не нужна.
Хартман едва не расплакался. Он прижал пакет к груди, потом, словно о чем-то вспомнив, произнес:
— Но вы говорили, что у вас остались копии. Что с ними?
Розенталь покачал головой и, взяв в свою руку ладонь Хартмана, сказал:
— Они уничтожены. Я подумал, что в качестве подарка достаточно будет и одной кассеты. Своеобразный дружеский жест, если угодно.
