Дальше все было просто: некая семья – двое детей и столько же взрослых – вернулась из отпуска в Турции и обнаружила, что кто-то взломал замок на двери их автомобиля, оставленного на долгосрочной парковке в Стурупе. Но это не все. На водительском кресле сидела женщина, как оказалось – Юханна Эклунд, двадцати двух лет. Мертвая.
На фотографиях в газетах члены семьи выглядели растерянными. Мама поднесла ладонь к глазам дочки, чтобы избавить ту от кошмарного зрелища. В полиции преступление сразу классифицировали как убийство. Когда труп раздели, выяснилось, что перед смертью Юханну стегали чем-то вроде розги по бедрам и ягодицам.
Ее трусы были надеты задом наперед.
Девушку задушили, но ни следов спермы, ни отпечатков пальцев обнаружить не удалось.
Над репортажем я работал в отеле «Мэстер Юхан», но, как только управился, сразу вернулся в Сольвикен, где полночи просидел в своем домике на веранде.
Было прохладно, и я надел теплый джемпер. Когда уходил спать, над Энгельхольмом, по другую сторону залива, уже поднималось солнце.
Перед моими глазами стояло смеющееся лицо Юханны Эклунд.
Что мне стоило подвезти ее до Мальмё? Мне не пришлось бы делать большой крюк.
Но теперь она мертва, и уже ничего не поделаешь.
Я мог бы, мог бы… я не мог избавиться от этой мысли.
А если бы я рассказал Эве Монссон о письмах убийцы… Об этом я даже не смел думать.
Дачники возвращались домой, и Сольвикен пустел с каждым днем.
Мы больше не планировали барбекю, и Симон открывал ресторан только по выходным в обеденное время.
Фру Бьёркенстам по-прежнему выгуливала собаку.
Полицейская машина время от времени патрулировала пляж.
Я спал с включенным мобильником – боялся пропустить звонок Бодиль.
Потом она объявилась и долго молчала в трубку. Слушая шум моря – не исключено, что Бодиль поднесла к телефону раковину, – я почему-то подумал, что она плачет. Наконец Бодиль сообщила: «Я ненавижу Канары!» После чего отключилась.
Быть может, узнала об очередном убийстве, о котором я ей ничего не сказал.
В начале сентября я еще оставался в Сольвикене. Стоял разгар бархатного сезона, и я каждый день окунался в море, хотя и без особого желания. Стокгольмцы уехали, предоставив весь пляж в мое распоряжение.
Я купался голым, назло «друзьям Сольвикена». Но никому не было до этого дела, потому что семья Бьёркенстам вскоре отбыла в Стокгольм.
Я мучился мыслями о Юханне Эклунд и тосковал по Бодиль.
Последнее мне самому казалось странным, ведь до ее приезда в Сольвикен мы встречались только один раз, в Мальмё. Совместное купание в море и ужины, пронизанные воспоминаниями о Билле Клинтоне, – вот и все наше прошлое.
Тем не менее мне не хватало ее голоса, ее манеры выражаться, ее тела, тепла.
Раньше я никогда не влюблялся, не позволял себе такого.
Теперь же удивлялся самому себе. Я несколько раз ездил в Мальмё, уверяя себя, что должен встретиться с Эвой Монссон. Но у Эвы никогда не находилось для меня времени, а если оно и появлялось, то ненадолго.
Снова и снова я мелькал под окнами рекламного бюро, где работала Бодиль, втайне надеясь, что она выйдет на улицу, но Бодиль будто затаилась.
Наконец я получил от нее мейл. Пять тысяч триста девять знаков – объем хорошего газетного репортажа. Но чем дольше я читал ее размышления – о себе и обо мне, о браке вообще и ее браке в частности, о ее дочери Майе, муже и роли мужчин в ее жизни, – тем меньше что-либо понимал.
Именно так я ей и ответил.
«Возможно, я не сумела объяснить», – написала она.
«Судя по всему, так», – согласился я.
Через несколько дней она прислала мне эсэмэску: Ты ведь старше меня.
И что с того? – отозвался я, не понимая, к чему она клонит.
Но это так, я проверяла на birthday.se.
У меня были и моложе.
Ты педофил?
Но тебе тридцать восемь, Бодиль.
Я не об этом.
Когда я предложил встретиться, она отказалась, но через несколько часов прислала обнадеживающее сообщение:
Я подумаю.
Я воспрянул духом, однако Бодиль больше не выходила на связь.
Я не собирался справляться о ней в бюро и не хотел звонить на мобильный. Я забронировал билет до Нью-Йорка, собрал вещи и уехал в Стокгольм.
После летнего домика в Северо-Западном Сконе городская квартира показалась тесной и душной, и, вместо того чтобы страдать в ней от одиночества, я шлялся по кабакам.
Однажды мне показалось, что я ее видел. Бодиль как-то говорила, что бывает в столице по работе несколько раз в году. Она любила Стокгольм, что редко случается с жителями Мальмё. Я выбежал из ресторана и пустился вдогонку, но это оказалась не она.
Вечером накануне вылета в Нью-Йорк я сидел в баре ресторана «Рич» за бокалом красного вина и обсуждал с барменом Стефаном старые рок-группы, вроде «Mott The Hoople» и «The Stooges». Неожиданно она позвонила. В ее голосе было столько радости, что у меня потеплело внутри.
– Я только что слушала самую лучшую песню на свете, – сообщила Бодиль.
– Это какую же?
– Вот: «I’d rather be an old man’s sweetheart than a young man’s fool…»[878] Разве не прекрасно?
– Кэнди Стейтон.
– Ты знаешь?
– Это же классика.
– Все равно здорово! Я так устала от обманов и разочарований…
– То есть старик – это я?
– Я ожидала, что ты поймешь именно так.
Ее голос сразу погрустнел. Я жалел, что разочаровал ее.
– Но я нисколько не обиделся.
– А я опять сделала все не так, – отрезала Бодиль и бросила трубку.
Через четверть часа она позвонила снова:
– Что бы ты ни думал, я останусь при своем мнении.
При каком именно, мне предоставлялось догадываться самому, потому что Бодиль тут же исчезла.
Я мучился надеждой, но еще больше безнадежностью.
Когда я вернулся из «Рича», под почтовой щелью в прихожей лежал конверт, подписанный рукой Симона Пендера. Он сообщал, что после моего отъезда обнаружил в почтовом ящике пакет на мое имя. Адреса не было, только «другу Харри», значит в ящик его опустил не почтальон. Пакет прилагался, и я сразу понял, что в нем не письмо. Вскрыв посылку, обнаружил тоненькую цепочку с крючком, на ней висел маленький скалящийся череп.
III
Глава 41
Нью-Йорк, сентябрь
В конце сентября Нью-Йорк радовал чудесными вечерами.
Теплый, ласковый ветерок разносил аппетитные запахи из раскрытых окон и дверей многочисленных баров и закусочных. Здесь я обрел покой, в котором так нуждался после разлуки с Бодиль Нильссон, убийства Юханны Эклунд и того ужасного дня, когда получил пакет с ее сережкой.
Я сразу узнал череп. Я заметил его еще на автозаправке в Сведале. Смерть – привычная тема молодежных аксессуаров, такие штучки нередко приводили меня в восторг. Однако не помню, чтобы я говорил об этом Юханне.
Серьга принадлежала ей, я понял это, стоило цепочке выскользнуть из конверта. И что мне с ней делать?
Сохранить на память? Такой сувенир показался мне слишком зловещим.
Отослать Эве Монссон? Но как я объясню, почему убийца прислал сережку именно мне?
Оставалось выбросить.
Минуту спустя я стоял на улице возле мусорного бака с надписью «Биг баг», какие часто встречаются на стокгольмских тротуарах.
Я протянул руку, чтобы выбросить серьгу, но испугался: вдруг кто-нибудь заметит, вытащит «черепок» и подарит его, скажем, подружке. После этого мне останется лишь дождаться звонка от Эвы Монссон, которая, увидев на ком-нибудь сережку, наведет справки и захочет узнать, с какой стати я вышвырнул в мусорный бак столь важную улику.
