Я прошел еще немного и скормил сережку канализационному колодцу.
У меня редко возникала необходимость ездить в Нью-Йорк, но сейчас было бы кстати освежить кое-какие связи в тамошнем мире БДСМ. Я надеялся, что у нас с «экзекутором» обнаружатся общие знакомые.
Именно это привело меня в бар «Джей-Джи мелон», что находился на Третьей авеню, неподалеку от ее пересечения с Семьдесят четвертой улицей, на встречу с Харриет Тэтчер. Я знал Харриет с тех пор, как она, совсем молодой певицей, приехала в Голливуд из техасского Сан-Анджело в составе кантри-панк-группы «Fucking Horses».
Тогда ее звали Сара Ли Перкинс, и она, как и коллектив в целом, тут же с головой ушла в работу. Однако одного энтузиазма для успеха оказалось мало. И когда концерты, случавшиеся все реже, прекратились вообще, а двое участников группы решили, что героин веселее музыки, Сара взяла псевдоним Типпи Темптейшн[879] и открыла БДСМ-салон на бульваре Сан-Висенте в Западном Голливуде. Аренда помещения обходилась недешево, однако и оставалось достаточно. Поэтому в Сан-Анджело Сара не вернулась даже после того, как особняк, где располагалось заведение, снесли, освобождая место для нового торгового центра.
Одно время она считалась «свитч» – попеременно становилась то доминантом, то сабмиссивом. Однако потом кто-то решил, что роль доминанта подходит ей больше. Псевдоним Харриет Тэтчер был ее гениальным изобретением, отсылающим сразу к двум знаковым фигурам: Харриет Марвуд[880] – героине скандального романа Джеймса Дженнингса – и «железной леди» Маргарет Тэтчер. Я видел фотографии Харриет Тэтчер в Интернете. Эта дама в узкой юбке, с горящими глазами и с тугим узлом белых волос на затылке, сжимающая в кулаке трость или массажную щетку для волос, способна ввергнуть в состояние благоговейного трепета не только неопытного школяра.
Харриет жила на Семнадцатой улице, неподалеку от ее пересечения с Шестой авеню. В мансардном помещении, которое она занимала, была комната с хорошей звукоизоляцией и лакированным деревянным полом, как в гимнастическом зале. Там Харриет работала. В комнате стояли скамьи, на которых она порола клиентов, и разные приспособления с цепями. У Харриет была страничка в Сети, однако новых людей она пускала сюда крайне редко.
Один тип появлялся у Харриет четыре раза в год и платил ей четыре тысячи пятьсот долларов за сеанс. За час работы с ним Харриет зарабатывала, как шведская медсестра за месяц, притом что и аренда мансарды, и реквизит стоили немало.
– Он директор банка, из Бостона, – рассказывала она. – Женат, есть дети, если не врет. Сценарий изобрел сам. Я кричу на него, он раздевается. Потом – четыре-пять ударов, не больше. Легкие деньги. Он сам за собой подтирает. Надевает миленький желтый передничек, берет тряпку и становится на колени.
В Нью-Йорке я обычно останавливался у Харриет. Сам не понимаю, что нас связывало. Мы вспоминали ее кантри-прошлое. Харриет была мила и остроумна, но БДСМ она интересовалась лишь постольку, поскольку зарабатывала им на жизнь. В этом – наше главное отличие. Я никогда не смотрел на БДСМ как на работу.
После очередного сеанса Харриет переоделась, преобразившись до неузнаваемости. Она распустила волнистые волосы, платье нежного горчичного оттенка в голубой цветочек сидело на ней великолепно. Цвет помады гармонировал с красным пояском, на плечи была наброшена легкая светлая кофта. Харриет походила на девочку-подростка. Верилось с трудом, что эта женщина заставляет взрослых мужчин скулить и ползать перед ней на коленях.
Она пила «Космополитен». Я заказал мартини и «Хайнекен».
Из ящичка рядом с туалетной дверью доносилась песня «Роллинг стоунз», развешенные по стенам картинки с изображениями арбузов придавали залу уютный вид. Мы взяли чили и чизбургеры. Харриет добавила в тарелку каплю табаско и посмотрела на меня:
– Помнишь то место на Третьей авеню?
– Я помню много мест на Третьей авеню, – заметил я. – Какое ты имеешь в виду?
– Между Семнадцатой и Восемнадцатой улицей, – уточнила она. – Входишь – и начинается лестница. Там еще джаз-клуб, не помню, как называется. Из-под пола доносится музыка.
Я кивнул барменше с короткими белыми волосами, чтобы она принесла еще выпить. В прошлый раз, помнится, она была брюнеткой. На вид дама старше меня.
– Они звонили мне много раз, я отказывалась, – продолжала Харриет. – Во-первых, потому, что привыкла получать деньги вперед, во-вторых, они мне не нравятся. У них ужасно грязно, не то что в Лос-Анджелесе. Поэтому я и открыла свое дело…
– Не понимаю, о чем ты, – перебил я.
– Джаз-клуб называется «Fat Tuesday’s»[881], я вспомнила. Они как-то связаны с Новым Орлеаном. Несколько лет назад у них появился странный клиент, который приходит с собственной тростью.
В памяти всплыл мой гитарный футляр. С некоторых пор я с ним расстался – слишком много вопросов вызывал он у окружающих.
– Он был из Швеции, – прервала мои размышления Харриет.
– Что? – Я прекратил жевать и уставился на нее.
Она кивнула:
– Точно. Лично я никогда не встречалась с ним, но они его побаивались. В нашем деле ведь… всегда стараешься, чтобы и клиент получил свое, и… чтобы все прошло как можно безболезненнее. Волей-неволей со временем становишься хорошей актрисой. Но этот не играл. Хотел, чтобы все было по-настоящему. Обычно придумывают кодовое слово, его нужно сказать, когда становится больно. Этот ставил условие: никаких кодовых слов. Он платил за это, и, надо сказать, неплохо.
Барменша поставила передо мной новую бутылку и налила в бокал мартини.
– Наклонитесь к нему, – посоветовала она. – Если попробуете поднять, расплескаете.
Я послушался. Иногда и со мной такое бывает.
– Большинство играло, – продолжала Харриет. – Одни изображали послушных школяров, другие строгих директрис. Но шведу это было неинтересно. Он хотел пороть, причинять боль. Владелец заведения – я никогда его не любила – приводил ему одну и ту же девушку. Только она и могла с ним ладить… Сейчас вспомню, как ее зовут…
– А ты уверена, что говоришь о моем «экзекуторе»?
– Разве таких много? – усмехнулась Харриет.
– И он точно из Швеции?
– Абсолютно. Он живая легенда.
Мы проехали на метро до Двадцать третьей улицы, дальше шли пешком. В доме Харриет когда-то находилась швейная фабрика. Кроме зала с хорошей звукоизоляцией, в квартире имелась открытая кухня, спальня и просторная гостиная с арочными окнами.
Меблировка была скромная. Харриет практиковала дзен и не хотела загромождать помещение лишними вещами. Репродукция картины Энди Уорхола на стене, маленький винный шкафчик на кухне. В спальне ничего, кроме кровати и ночного столика. Как-то я подарил Харриет афишу фильма «Секретарша», где Мэгги Джилленхол ползала по полу с набитым бумагой ртом. Харриет пришпилила ее кнопками, даже не вставив в рамку.
Харриет сварила нам по чашке кофе, мне налила кальвадоса, себе достала из холодильника самокрутку с травкой.
– Придешь завтра на праздник? – спросила она.
Праздники Харриет пользовались популярностью. На них встречались единомышленники со всех концов США, чтобы пить, общаться и стегать друг друга. Если только «общаться» и «стегать» не одно и то же в представлении людей этого круга.
– Не знаю, я сам по себе, – уклонился я.
Харриет замолчала, задумалась.
– А я его понимаю. – Она захватила пинцетом то, что осталось от самокрутки, для последней затяжки.
– Кого? – не понял я.
– Шведа. Я тоже приходила бы туда только со своей тростью. Их инструменты никуда не годятся.
Роджера Топмсона я считал своим ментором и учителем, хотя одно время он платил мне за истории, которые я сочинял для его газеты «Секс».
