Доктор Нэш продолжал говорить, но мне было неинтересно о чем, и я перебила его:
– У меня есть прогресс?
Стук сердца. Он молчал лишь мгновение, потом спросил:
– А вы как полагаете?
Я не знала, что сказать.
– Не знаю. Да, мне так кажется. Я вспоминаю новые факты из прошлого, время от времени. Словно вспышками. Чаще всего они приходят, когда я перечитываю дневник. Они очень реальны. Я помню Клэр. Адама. Свою мать. Но все это ниточки, за которые я никак не могу ухватиться. Воздушные шарики, парящие в небе, которые мне никак не поймать. Например, я не помню своей свадьбы. Не помню первые шаги Адама, его первые слова. Не помню, как он пошел в школу, не помню его выпускной. Вообще не помню. Даже не помню, была ли я на нем. Возможно, Бен решил, что мне нет смысла там появляться. – Я перевела дыхание. – Я даже не помню, как узнала о его смерти. И о похоронах. – У меня из глаз полились слезы. – Я чувствую, что схожу с ума. Иногда я даже не уверена, что он умер. Вы представляете? Иногда мне кажется, что Бен солгал мне, как солгал насчет многого другого.
– Многого?
– Ну да! – воскликнула я. – Насчет моей книги, насчет аварии. Причины моей амнезии. Насчет всего!
– Как вам кажется, почему он вам лгал?
Меня осенило.
– Потому что у меня был роман? Потому что я изменяла ему?
– Кристин, вам не кажется, что это неправдоподобно?
Я не ответила. Конечно, он был прав. В глубине души я не верила, что его ложь могла быть затянувшейся местью за то, что произошло много лет назад. Должно существовать более убедительное объяснение.
– Знаете, я считаю, что у вас явный прогресс, – начал доктор. – Вы вспоминаете очень много. Гораздо больше, чем на первых сеансах. Как вы сказали, «вспышки» памяти – явный признак улучшения. Они означают…
Я резко повернулась к нему:
– Вот как? Вы называете это прогрессом? – Я почти кричала на него, гнев рвался наружу, я уже с трудом сдерживалась. – Коли так, я не уверена, что мне это нужно. – У меня из глаз полились слезы, и я была не в силах с ними совладать. – Я этого не хочу!
Я закрыла глаза и предалась отчаянию. Как ни странно, от ощущения беспомощности мне стало легче. Мне не было стыдно. Доктор Нэш говорил, не расстраивайтесь, мол, все будет хорошо, не волнуйтесь, успокойтесь… Я не слушала. Я не могла успокоиться, да и не хотела.
Машина остановилась. Доктор Нэш выключил зажигание. Я открыла глаза. Мы съехали с шоссе и стояли перед входом в парк. Сквозь пелену слез я увидела стайку мальчишек-подростков, которые гоняли в футбол, штанги ворот заменяли брошенные на траву куртки. Начался дождь, но они и не думали расходиться.
Доктор повернулся ко мне:
– Кристин, простите меня. Возможно, сегодняшняя поездка была ошибкой. Я не знаю. Я подумал, что это вызовет у вас волну воспоминаний, но ошибся. И уж точно вы не должны были видеть ту фотографию.
– Я не уверена, что расстроилась из-за фотографии. – Я уже не плакала, но мое лицо было мокрым от слез, и я чувствовала, что нос не дышит, забит соплями. – У вас есть салфетка? – спросила я, и он потянулся к бардачку, поискал в нем. – Это все вместе. Эти несчастные люди, мысль о том, что я тоже была такой. И страницы дневника. Я не могу поверить, что это писала я, что я была настолько не в себе.
Доктор протянул мне салфетку:
– Теперь вы совсем другая.
Я высморкалась.
– Может, все гораздо хуже, – тихо произнесла я. – Я написала там, что «словно умерла». А сейчас? Сейчас еще хуже! Я как будто умираю ежедневно. Снова и снова. Я хочу, чтобы это изменилось. – Я перевела дыхание. – Я не смогу так долго выдержать. Я знаю, что вечером засну, а завтра проснусь, опять ничего не зная о себе, и на следующий день, и так до конца жизни! Невыносимо! Я не могу это принять. Ведь это не жизнь, а лишь жалкое существование прыжками от данного момента к другому без нормального представления о прошлом или планов на будущее. Наверное, такова жизнь животных. Но самое ужасное в том, что я даже не догадываюсь, чего я еще не знаю. Вероятно, впереди у меня много пугающих открытий. Страшно представить каких!
Он накрыл мою руку своей. Я потянулась к нему, прекрасно понимая, что он должен, обязан сейчас сделать. Так и вышло. Он раскрыл мне свои объятия, и я не оттолкнула его.
– Все хорошо, – сказал он. – Все хорошо.
Щекой я прижималась к его груди и вдыхала его запах, запах свежего белья и чего-то еще. Его пота. Запах секса. Его рука лежала на моей спине, потом двинулась вверх, он дотронулся до моих волос, стал гладить по голове, сначала слегка, потом, когда я снова стала всхлипывать, более уверенно.
– Все будет хорошо, – повторил он шепотом, и я закрыла глаза.
– Я лишь хочу вспомнить, – начала я, – что произошло в ту роковую ночь. Я чувствую, что, как только это случится, я вспомню и все остальное.
Он заговорил мягким тоном:
– Нет никакой уверенности, что так будет. Не стоит…
– Но я так думаю! Я абсолютно в этом уверена.
Он прижал меня к себе. Очень нежно. Я ощутила близость его тела, сделала глубокий вдох и тут вдруг вспомнила другой момент, когда меня прижимал к себе мужчина. Мои глаза, как и сейчас, закрыты, и я всем телом прижимаюсь к мужчине, но все совсем иначе. Я не хочу, чтобы он меня обнимал. Мне больно. Я борюсь, пытаюсь освободиться, но он намного сильнее и не дает вырваться. Он произносит: «Ты сука. Шлюха». Я хочу возразить, но не могу. Мое лицо вжалось в его рубашку, я плачу и кричу – совсем как сейчас, сидя с доктором Нэшем. Я открываю глаза и вижу синюю ткань рубашки, дверь, трехстворчатое трюмо и на стене картину с птицей. Я вижу его руку, сильную, мускулистую, сверху до запястья тянется набухшая от напряжения вена. «Пусти меня!» – кричу я, а потом теряю равновесие и падаю на пол, или это пол летит мне навстречу. Он крепко хватает меня за волосы и тащит к двери. Я поворачиваю голову, чтобы увидеть его лицо.
На этом видение обрывается. Я помню, что смотрела ему в лицо, но не помню, как он выглядит. Лица словно нет, словно его стерли. Не в силах справиться с этой пустотой, мозг лихорадочно выдает лица людей, которых я знаю. Доктор Нэш. Доктор Уилсон. Администратор в отделении Фишера. Мой отец. Бен. Мое собственное лицо в момент, когда я поднимаю кулак, чтобы ударить.
«Ну пожалуйста, не надо!» – умоляю я. Но мой многоликий мучитель ударяет меня, во рту вкус крови. Он тащит меня по полу, и вот я в ванной, подо мной прохлада черно-белой плитки. На стенах обильный пар, я чувствую апельсиновый аромат, я помню, как предвкушала этот момент, хотела предстать во всей красоте, может, я еще буду лежать в ванне, когда он придет, и я позову его сюда, и мы займемся любовью, пустив волны по ванной, заливая водой и пол, и нашу одежду, все вокруг. Потому что наконец после долгих месяцев сомнений я осознала: я люблю этого мужчину. Теперь я знаю это. Я люблю его.
Моя голова врезается в дверь. Раз, другой, третий. В глазах потемнело, потом зрение вернулось. В ушах звенит, он что-то кричит мне, но я ничего не слышу. Лишь слабое эхо, словно их двое, и оба держат меня, выкручивают руки, больно дергают за волосы, бросают лицом на пол и прижимают коленями к полу. Я прошу их: «Пощадите!» – и меня как будто тоже две. Я сглатываю кровь.
Он дергает мою голову назад. Ужас нарастает. Я стою на коленях. Вижу воду в ванне, пену, которая опадает. Я хочу что-то сказать, но не могу. Его рука сжимает мое горло, я не могу дышать! Он резко наклоняет мою голову вниз, еще ниже, так медленно, что кажется, это будет длиться вечно, и вот я в воде. Во рту апельсиновый привкус.
Меня кто-то зовет:
– Кристин! Кристин! Стойте!
Я открыла глаза. Я уже не в машине. Я бегу со всех ног через парк, а меня догоняет доктор Нэш.
Мы сели на скамейку. Она была бетонная, с деревянными перекладинами. Одной не хватало, а остальные провисали под нашим весом. Шеей я чувствовала солнечный жар, по земле тянулись длинные тени. Мальчишки всё играли в футбол, – видимо, матч подходил к концу: некоторые из них просто болтали, одной «штанги» из курток уже не было. Доктор спросил меня, что случилось.
