Райт не стал возражать, как он это делал всегда, и Гомер вернулся к собственным мыслям.
— Мы уже установили слежку за Пендредом? — Ему было свойственно задавать один и тот же вопрос по несколько раз, словно он страдал неизлечимой неврастенией. Райт заверил его, что за Пендредом постоянно наблюдают четыре офицера. Последовала пауза, и Райт, словно его нервная система подверглась атаке неприятельских сил, поймал себя на том, что его мучит еще одно сомнение.
— А вы не думаете, что к этому может иметь какое-то отношение ее муж?
Вероятно, у капитана Блая было точно такое же выражение лица, когда мистер Кристиан бросил его на произвол судьбы, хотя вряд ли он обладал такими актерскими способностями.
— Муж? — изумился Гомер, и его интонация взлетела вверх со скоростью стрижа. — Муж?! Что ты такое говоришь?
Райт вздохнул. Он уже привык к подобным взрывам. Они происходили регулярно.
— Просто когда я беседовал с Дэвидом Мюиром, мне показалось, что он не во всем откровенен. В некоторых местах его рассказ выглядел не слишком правдоподобным.
Гомер наградил его непроницаемым взглядом, за которым могли скрываться как дебильность, так и гигантский интеллект.
— Где отчет? — помолчав, осведомился он.
Естественно, Райт не успел его составить, и, более того, он подозревал, что Гомеру это прекрасно известно; поэтому он лишь удрученно покачал головой, готовясь к неизбежному.
— Ну так идите пишите его, Райт. Вы знаете правила. Незамедлительно сдайте мне отчет, иначе мы ни в чем не сможем разобраться.
Вероятно, Гомер полагал, что ему удалось нанести решающий удар по недисциплинированности Райта, однако в этот момент в его кабинет вошел старший суперинтендант Колл, помешавший ему закрепить свой успех.
Колл был человеком нормального роста и телосложения, но затем природа, вероятно устав от усредненности, решила пренебречь осторожностью и наградила его выдающимися ушами, глазами, расположенными на разном уровне, и носом, который казался бесконечным, как проповедь старого викария. Назвать его уродом значило бы оскорбить всех уродов мира. Точно так же его нельзя было назвать вспыльчивым, потому что это создало бы превратное впечатление — он был придирчивым и злобным до остервенения.
— Вы это видели? — обратился он к Гомеру, размахивая какой-то газетой. На Райта он обратил такое же внимание, как если бы тот был легким весенним ветерком.
Странно, но из всех детективов, работавших в участке, Гомер умел оказывать на Колла самое умиротворяющее действие. Хотя он и не был совершенно невосприимчив к его тирадам и вспышкам раздражения, но переносил их лучше других и умел укрощать. Между ними существовало какое-то родство, способствовавшее этому волшебному преображению, природа которого оставалась неясной.
Гомер взял газету и прочитал заголовок: «Потрошитель наносит новый удар!» Ниже следовало подробное описание убийства, указывалось на его сходство с предшествующими и на полную некомпетентность полиции.
— Меня это не удивляет, сэр.
Колл глубоко вдохнул, чтобы обрушиться с градом брани, но Гомер опередил его:
— Не прошло и часа, как место преступления было наводнено репортерами. Мы пытались приглушить страсти, но убийство настолько чудовищное, что нам ничего не удалось сделать. Собачник, соседи, муж — любой из них мог проговориться.
— Но связь с предыдущими убийствами! Откуда они это взяли?
Гомер пожал плечами. Он предполагал, что, возможно, пресса воспользовалась каким-то источником в полиции, но решил не доводить Колла до исступления.
— Мы теряем контроль над происходящим, Гомер, и мне это не нравится, — заявил Колл. — Никто не должен упоминать о деле Пендреда, пока мы не выясним, имеет он отношение к этому убийству или нет.
— Имеет, сэр. Безусловно, имеет. Обстоятельства убийства абсолютно идентичны. — И Гомер строго посмотрел на Райта, который, не будучи склонным к самоубийству, предусмотрительно промолчал.
Колл сел, позволив тем самым сделать то же Гомеру. Райт остался стоять.
— Значит, вы были правы. Относительно Мелькиора.
При этом признании собственного превосходства Гомер любезно улыбнулся:
— Боюсь, что так, сэр.
— Мне звонил Кокс. Он уже тоже все знает.
— Правда?
— Да. Похоже, он встревожен. И я не смог его обнадежить.
— Понимаю, сэр.
Колл погрустнел: они с Коксом довольно долго работали вместе в одном звании.
— Ему не позавидуешь, если вся эта вонь выплывет наружу, — вздохнул он. — Хорошо еще, что он успел выйти в отставку.
— Да, сэр.
Колл сосредоточенно нахмурился.
— А как звали офицера, занимавшегося расследованием? Она ведь, кажется, сделала себе имя на этом деле?
— Уортон, сэр. Беверли Уортон.
— Уортон? — вскинул брови Колл. — Так это была она? Это ведь она завалила дело Экснер?
Гомер попытался изобразить задумчивость.
— Кажется, да, сэр.
— Что ж, тогда ее карьера закончена. — Колл встал. — А как насчет Мартина Пендреда? — осведомился он, возвращаясь к более насущным проблемам.
— Мы следим за ним в ожидании результатов вскрытия — если вдруг они принесут какие-нибудь неожиданности.
— Я бы арестовал его безотлагательно. Меньше всего нам нужно сейчас, чтобы до него добрался какой-нибудь писака, который заплатит ему сто тысяч за эксклюзивный материал.
Колл вышел, не закрыв за собой дверь, а Гомер повернулся к Райту:
— Ты все слышал, Райт. Берите Пендреда.
Райт вышел из кабинета, оставив старшего инспектора в самом благостном расположении духа.
Гари Ормонд был бандитом. Это определение было исчерпывающим и не требовало дополнительной конкретизации. Гари был символом бандитизма. Он сделал это своей профессией и в отличие от большинства современных недовольных и бесцельно мечущихся юнцов рано выбрал свой жизненный путь, усвоив навыки насилия еще до того, как научился читать. В последующие годы его натура окончательно сформировалась под влиянием характерных занятий — грабежей, воровства, шантажа и насилия, которые он совершал в характерных местах — в частных домах, в пабах, на стадионах, в различных учреждениях. Именно благодаря последнему месту он и познакомился с Пендредами.
Нормальная работа близнецам не грозила. К несчастью, слабоумие, сопутствовавшее их заболеванию, проявлялось у них недостаточно выражение, а потому никто не мог понять, что с ними делать. Не то чтобы они были неразумны, однако полное отсутствие коммуникабельности приводило к тому, что Пендреды не могли успешно выполнять бо́льшую часть профессиональных обязанностей. Поэтому то, что в конце концов они оказались на скотобойне, было в известной мере предопределено.
Именно там и проводил свою жизнь Гари Ормонд.
Он считался царем этой конкретной горы. Он не обладал особой властью за исключением той, которую давало ему устрашение окружающих, однако скотобойня — это такое шумное и оживленное место, изобилующее щелями и закоулками, где никакие официальные лица властвовать не могут. У Гари были помощники и хорошо налаженная методика воровства, которую он всячески охранял. Те, кто не участвовал в этом, должны были держать язык за зубами; поэтому Ормонд разделил всех на две группы — на тех, кто был задействован в его операциях, и на всех остальных.
Ормонд не понимал Пендредов. Реакции у них были противоестественными, а выражения лиц не отражали тех чувств, на которые он рассчитывал, — иными словами их лица не выражали ничего. Они были высокими и крепкими парнями, вполне способными на насилие, однако их реакции противоречили его ожиданиями, ибо они вообще ни на что не реагировали. Поэтому прошло три недели с момента их поступления на скотобойню, прежде чем он решил обсудить с ними их место в этом мире.
Это был один из самых оживленных дней на скотобойне. Она была затоплена целой симфонией звуков: на фоне отдаленных и тем не менее вполне узнаваемых отчаянных криков животных в более высоких регистрах хаотически развивался целый ряд мелодических тем — грохот створок ворот, шум воды, грубый хохот и человеческие голоса. И все это сопровождалось характерной смесью запахов свежей и подсыхавшей крови, дезинфекции и жженой костяной пыли, которые придавали этой разновидности ада объем и неповторимость. Плач по невинно убиенным и вульгарное улюлюканье составляли непрерывный и неизменный саундтрек к работе скотобойни.
