Полагаю, вы немедленно же отправитесь к этой даме.
— Мы выезжаем прямо сейчас. И потом ещё заедем к Нине Хартман.
— Жду отчёт.
Шторман повернулся и вышел из зала — так же неожиданно, как появился.
Эрдман помедлил ровно секунду.
— Я сейчас вернусь.
И пошёл следом.
Он догнал Штормана в нескольких метрах от двери.
— Можно Вас на пару слов?
Шторман остановился у лифта и нажал кнопку вызова.
— В чём дело? Что-то упустили?
Эрдман оглянулся. Коридор был пуст.
— Это касается коллеги Маттиссен.
Что-то почти неуловимое пробежало по лицу Штормана.
— Хотите пожаловаться?
Двери лифта разъехались. Эрдман вошёл вслед за ним.
— Нет. Совсем наоборот. Я заметил, что Вы обращаетесь с госпожой Маттиссен несколько… — он секунду подбирал слово, — …резко.
— Вот как. Заметили.
Лифт плавно остановился. Они вышли и двинулись по коридору к кабинету Штормана.
— Господин Эрдман, в принципе то, как я руковожу своими сотрудниками, Вас не касается. Но поскольку мы работаем над делом, требующим предельной концентрации, мне важно, чтобы команда функционировала слаженно…
Они дошли до кабинета. Шторман жестом пригласил его войти. Эрдман сел на стул напротив стола и наблюдал, как руководитель оперативной группы опускается в кресло с тяжёлым, почти театральным вздохом и складывает руки на столешнице — ладонь к ладони, точно перед молитвой.
— Госпожа Маттиссен жаловалась Вам на меня?
— Нет. Я сам спросил — потому что почувствовал напряжение. После долгого разговора она всё же рассказала мне об истории с Вашим братом.
— Значит, за моей спиной обо мне сплетничают.
Спокойно, — приказал себе Эрдман. — Не заводись.
— Я работаю в паре с главным комиссаром Маттиссен. Естественно, я спрашиваю, если чувствую, что что-то не так. И естественно, что я разговариваю об этом со своим начальником. По крайней мере, так это должно работать.
Шторман мрачно кивнул.
— Я примерно представляю, что именно Вам поведала добрая госпожа Маттиссен. Она свою версию излагает не в первый раз.
— А Вы расскажете мне свою?
— Думаю, сейчас у нас есть дела поважнее.
Эрдман не отступил.
— Вот чего я не понимаю: если между вами личные счёты — зачем Вы тогда сами настояли на её назначении своим заместителем?
Шторман посмотрел на него с нескрываемым изумлением.
— Она Вам это сказала? Что я настаивал?
— Именно так, — сдержанно подтвердил Эрдман.
Шторман медленно покачал головой.
— Ну и чему я, собственно, удивляюсь…
Он с резким шлепком опустил ладонь на стол.
— Господин Эрдман, думаю, настало время отодвинуть личные переживания госпожи Маттиссен на второй план. Нам нужно найти похищенную женщину, которую в любую минуту могут убить. Если уже не убили. Можете идти.
Эрдман хотел спросить — настойчиво, прямо, — что именно Шторман имел в виду под этой последней оговоркой. Неужели рассказ Маттиссен был ложью? Но стоило взглянуть на окаменевшее лицо за столом — и стало ясно: продолжать бессмысленно.
Он встал и вышел.
Разговор с начальником не прояснил ровным счётом ничего. Скорее наоборот.
V.
Ранее.
Она не отрываясь смотрела на фигуру, причинявшую ей всё это. Имя — она ведь знала его, — блуждало в сознании призрачным обрывком тумана и никак не давалось рассудку. Оно просто отказывалось совпасть в её голове с этим чудовищем, стоящим перед ней.
Она таращилась широко распахнутыми глазами в знакомое лицо, а мозг отказывался принимать то, что было прямо перед ней.
Этого не может быть. Этого не должно быть.
Какая-то часть её отчаянно хотела верить, что теперь всё наладится — ведь в этом кошмаре из страха и боли, где всё было враждебным и чужим, наконец появилось знакомое лицо. Наконец что-то из её мира прорвалось сквозь ужас.
Но другая часть — та, что мыслила логически, — знала: эта искажённая гримаса не имеет ничего общего с человеком, которого она считала знакомым. Это была маска чудовища, и «чудовище» оставалось единственным именем, которое её рассудок соглашался принять.
И ещё кое-что стало ей ясно: она непременно должна умереть. Потому что теперь она знала, кто это чудовище.
— Это… этого не может… Вы же меня знаете, — пролепетала она, цепляясь за надежду на жалость, на чудовищную ошибку.
— Молчи! — приказало чудовище и исчезло из поля её зрения.
Она почувствовала грубое прикосновение к ступням, короткую вспышку боли; что-то проскребло по лодыжкам — и вот они свободны. Шорох рядом: чудовище нагнулось и развязало петли, стягивавшие запястья.
Надежда шевельнулась в ней робким ростком.
Она осторожно попыталась приподняться, но не смогла. Руки висели бесчувственными плетьми по обе стороны от поверхности, на которой она по-прежнему беспомощно лежала ничком. Всё тело было странно онемевшим — и лишь спина полыхала огнём.
Внезапно две руки схватили её сзади за плечи и грубо рванули вверх. Боль мгновенно стала невыносимой. Она пронзительно закричала, пока её продолжали безжалостно тащить. Собрав всю силу воли, она подняла руки и упёрлась ладонями в поверхность. Одновременно подтянула колени и сама стала выталкивать корпус вверх — навстречу тем же рукам, что по-прежнему тянули её.
Со стоном, тяжело дыша, она наконец сумела сесть прямо. Предмет, на котором она лежала, оказался кушеткой — из тех, что используют врачи и массажисты.
Впервые она смогла оглядеть помещение, в котором была заточена целую вечность. В котором целую вечность терпела мучения.
Смотри. Запоминай. Это может быть важно.
Она попыталась отрешиться от боли и сосредоточиться на том, что удавалось различить в тусклом свете. Комната была большой, запущенной, обветшалой. Ни мебели, ни полок — ничего. Только голые, неоштукатуренные стены, повсюду грязь, хлам, мусор.
Взгляд её ощупывал каждый угол — что-то внутри подсказывало, как важно изучить всё вокруг. В одном месте она замерла. Там, в углу слева, что-то шевельнулось — она была уверена. Что-то большое.
Она прищурилась, вглядываясь в тот угол, и ей показалось, что она начинает различать очертания, — но в этот момент её снова схватили и бесцеремонно потянули вперёд. Чтобы не полететь с кушетки головой вниз, она оттолкнулась руками, приземлилась на ноги — и тут же ноги подломились.
Согнутой рукой она сумела слегка смягчить удар о каменный пол.
Крик — и неподвижность. Она лежала, стоная, прислушиваясь к собственному телу. Рука, принявшая на себя основной удар, болела сильно, но эта боль тонула в пожаре, бушевавшем на спине.
— Встать.
Слова пронзили её до мозга костей. Голос был ледяным.
Она не знала, сможет ли подняться
