— смог сорвать с неё одежду, высвободить свой холст из упаковки. Теперь он был готов к новому шедевру.
Эрдман с отвращением отложил лист.
Перед мысленным взором стоял Кристоф Ян — мужчина чуть за пятьдесят, отдалённо похожий на Шона Коннери. Человек, придумавший всё это.
В другом разделе отчёта подробно описывалось, с какой дотошностью преступник воспроизвёл сцену из романа. Даже ноги мёртвой женщины лежали в точности так, как это было написано у Яна.
Кроме того, убийца отрезал у жертвы пряди волос.
Кёльнские оперативники нашли соответствующий намёк и в книге: безумный художник Яна делал из волос кисти разной толщины — те самые, которыми впоследствии собирался расписывать следующую жертву.
Неужели у него дома действительно лежит набор таких кистей? Сделанных своими руками. Из волос убитой в Кёльне.
Эрдман в сердцах швырнул папку на столик, откинулся назад и закрыл глаза.
Чем дольше он об этом думал, тем крепче становилась уверенность: в нынешнем деле действует тот же самый человек. Но вопрос мотивации оставался открытым. Просто сумасшедший, случайно избравший романы Кристофа Яна шаблоном для своих преступлений? Или это и есть тот самый «самый большой поклонник» — автор писем, который четыре года назад пообещал позаботиться о том, чтобы книги Яна наконец оказались там, где им, по его мнению, место — в списках бестселлеров?
И почему именно сейчас? Почему спустя четыре года?
Эрдман открыл глаза, снова взял папку и принялся листать дальше.
Долго искать не пришлось — вскоре он наткнулся на копии писем, полученных Яном незадолго до преступления. Двенадцать листов, расположенных хронологически, по содержанию почти идентичных:
Дорогой Кристоф,
хочу сказать Вам, что Ваши книги я люблю больше всего на свете. Знайте: не все Ваши читатели так глупы, как те, кто не желает признавать, какого качества Ваши книги.
Ваш самый большой поклонник
Дорогой Кристоф,
пожалуйста, продолжайте писать в том же духе. Ваши книги уникальны. Я ненавижу всех, кто слишком глуп, чтобы это понять.
Ваш самый большой поклонник
Так продолжалось до последнего письма — того, о котором Ян уже упоминал, — состоявшего всего из одной фразы:
Дорогой Кристоф,
я теперь позабочусь, чтобы Ваши книги наконец оказались там, где им место.
Ваш самый большой поклонник
Эрдман отложил последний лист.
Неужели кто-то способен стать убийцей ради того, чтобы поднять тиражи книги?
Но он достаточно проработал в уголовном розыске, чтобы знать: люди убивают по самым разным причинам — мыслимым и немыслимым. По причинам, которые не поддаются никакой логике, никакому здравому смыслу. Убивают — и сами не могут объяснить зачем.
Он снова обратился к материалам и принялся искать раздел о человеке, который единственный извлёк выгоду из всех этих мерзостей.
ГЛАВА 11.
Пронзительный писк радиобудильника вырвал его из беспокойного, прерывистого сна. Эрдман лежал несколько секунд, уставившись в потолок, — тело было тяжёлым, словно налитым свинцом. Подниматься не хотелось. Он всё же встал — через силу, почти с отвращением к самому себе.
Но спустя полчаса, когда он вышел на улицу и апрельское небо обрушилось на него всей своей ослепительной синевой, он невольно остановился. Замер посреди тротуара, прикрыл глаза и глубоко вдохнул — прохладный, чистый, пахнущий молодой листвой воздух наполнил лёгкие. Всё-таки весна. Стало заметно легче.
Без трёх минут восемь он нажал кнопку звонка у двери Маттиссен. Готов был поспорить на что угодно: она откроет уже в куртке, с ключами в руке, готовая мчаться. Поэтому, когда дверь распахнулась и он увидел её в пижаме, от неожиданности даже моргнул.
— Доброе утро, — сказала она и неторопливо окинула его взглядом с ног до головы. — Чёрные джинсы, белая рубашка, серый пиджак. Небрежно-элегантно — как всегда.
Она отступила в сторону, пропуская его.
— Заходи. Я как раз сварила тебе кофе.
— Лучшее, что я мог сегодня услышать. Встал поздно, во рту ещё ни капли.
Он подождал в прихожей, пока она закрыла дверь и прошла мимо, затем последовал за ней — через неожиданно современно обставленную гостиную — на кухню. Просторное, светлое помещение было выстроено вокруг кухонного острова с широкой рабочей поверхностью: три высоких барных стула превращали пространство у индукционной плиты одновременно в место для завтрака.
Маттиссен указала на крайний стул, где уже ждала пустая чашка. Эрдман сел и огляделся.
— У тебя очень красиво.
— Звучит так, будто тебя это удивляет.
— Нет, с чего бы? — соврал он — спокойно, без тени смущения — и стал наблюдать, как она ставит его чашку под носик кофемашины и нажимает кнопку. Кофемолка заработала с сердитым треском. Он подождал, пока она умолкнет.
— Я вчера просидел над кёльнскими материалами — оглянуться не успел, а уже два ночи. Всё равно написал отчёт и отправил. Можешь похвалить.
— Неплохо, — без особого энтузиазма отозвалась Маттиссен. — У меня глаза закрылись ещё до полуночи. Впрочем, я была почти рада. — Она помолчала, и голос её потяжелел. — Я не из пугливых, но то, как Ян описывает сцены, где женщинам срезают кожу… Не знаю. Такое ощущение, будто он смакует это, пока пишет. Наслаждается каждой деталью. — Она покачала головой. — Боже, если преступник действительно следует этим инструкциям шаг за шагом…
— Пока всё указывает именно на это.
— Ужасно. Мы должны остановить этого психопата раньше, чем он убьёт ещё кого-то. И раньше, чем до Хайке Кленкамп дойдёт очередь.
Они помолчали. В тишине булькала кофемашина.
— А ты? — спросила наконец Маттиссен. — Нашёл что-нибудь дельное? Что-нибудь про Кристофа Яна?
Эрдман осторожно сделал первый глоток и начал рассказывать.
Кёльнские коллеги, разумеется, проверяли автора — и тщательно. Слишком очевидной была связь: именно его роман превратился в руководство по убийству, и именно это преступление сделало ему имя. Без него о Яне вряд ли кто-то вообще услышал бы. Показания писателя были противоречивы и путаны — он объяснял это нервным срывом и мучительным чувством вины: как будто он сам, своим романом, открыл дверь в ад. Место своего нахождения в ночь убийства он поначалу категорически отказывался называть — и лишь когда следователи пригрозили ордером на арест, нехотя признался, что провёл ту ночь с замужней женщиной. Хотел её защитить. Молчал из благородства, или из того, что он сам считал благородством.
— В итоге алиби у Яна всё же нашлось — как только эта женщина подтвердила его слова. Несмотря на то что признание ей наверняка стоило
