— Она не смогла пойти на прогулку потому, что не держится на ногах! Я хотела отвести ее в санчасть, но она отказалась.
— Значит, ей это не нужно… Прекрасный кофе! Вы его приготовили, Моника? По-настоящему вкусный. Мои поздравления! А мадам Оберже?
— Еще жива, — отвечала Дельбек. — Она тоже отказалась выйти во двор. И… женщины в курсе насчет нее… За что ее посадили.
— Уже? — изумился шеф. — Быстро же разлетаются новости в нашем тесном мирке!
— Думаю, это Соланж проболталась, — сказала Жюстина.
— Почему сразу Соланж? — возмутилась Моника. — Любая заключенная могла узнать ее по фотографии в газете или даже увидеть по телевизору!
— Не важно, — заключил Даниэль. — Если она решится выйти во двор, следует глаз с нее не спускать. То же самое — в душевой. Усиленный надзор…
— Почему бы не прибегнуть к одиночному заключению? — спросила Моника, с облегчением проглотив последнюю ложку супа для похудания.
— Доктора говорят, она не вынесет изоляции, — объяснил шеф. — Склонна к самоубийству…
— Отдать ее на съедение во дворе — все равно что самоубийство. — Жюстина упрямо настаивала на своем.
— Я это прекрасно знаю, — согласился Даниэль. — Но у нас нет выбора! Хоть Марианна усвоила, что не должна ее трогать: уже хорошо.
— Она не в том состоянии, чтобы кого-то трогать! — снова пошла в наступление Жюстина. — Но когда к ней вернутся силы… Если когда-нибудь вернутся…
Даниэль поставил чашку в раковину с такой силой, что от нее откололся кусочек.
— Что ты такое плетешь! Она вовсе не умирает, насколько мне известно! Она даже неплохо себя чувствовала, когда я ее привел в камеру.
— Кстати, я ждала до восьми вечера, а вы так и не поднялись, — продолжила надзирательница, будто что-то заподозрив. — Это почему?
— Ей нужно было излить душу.
— Тебе?
— Да, мне! И я выслушал ее, не пожалел времени… Видишь, не такое уж я чудовище!
Жюстина вдруг почувствовала себя обездоленной. Обычно девушка ей изливала душу.
— Но все же ты ее отделал как следует.
— Сразу видно, что ты никогда не дралась с Марианной!
— Когда ее вели в карцер, она была в наручниках.
Даниэль уселся. Беседа явно начинала его тяготить. Он закурил. Моника поспешно открыла окно и закашлялась, для проформы.
— Я их снял, когда ты ушла. Намеревался поговорить с ней, но она на меня набросилась.
— Не верю ни единому слову! — вскричала Жюстина.
— А синяк на моей физиономии? Как, по-твоему, она мне поставила его? Ведь не со скованными за спиной руками!
— Безумие — снимать с нее наручники, когда она в таком состоянии! Нужно было дать ей угомониться…
— Ты еще будешь меня учить моей работе! — отрезал шеф самым властным тоном. — И потом, мы все уже обсудили, незачем без конца поднимать этот вопрос! Ты слишком над ней трясешься, честное слово. Несколько тычков не…
— Несколько тычков? Да ты на ней места живого не оставил! Ты должен был наказать ее, а не избивать до полусмерти! Среди заключенных уже пронесся слух: надзиратели, дескать, отлупили девчонку!
— А ты, ты меня лупишь по нервам! Если ей силой не внушить некоторые вещи, она, возможно, на вас отыграется в следующий раз. Или убьет мадам Оберже. Вы этого хотите? Плевать на слухи! Они то и дело носятся по двору, этот не первый и не последний.
Моника выбрала свой лагерь. Хотя она почти по-военному подчинялась регламенту, но в деле Гревиль разделяла мнение офицера. Дикий зверь требует особого обращения.
— Вы поступили правильно, — заявила она, гордая тем, что подольстилась к начальству, в отличие от коллеги.
Даниэль поблагодарил ее улыбкой и повернулся к Жюстине:
— Перестань над ней трястись, ладно? Есть и другие девушки, займись ими… Через несколько дней это все забудется.
Жюстина сложила оружие: кончились боеприпасы. Выйдя в коридор, двинулась следом за арестанткой, которая собирала посуду после обеда. Шеф налил себе еще чашку кофе. Радужную улыбку сменил насупленный вид.
— Моника, сходите за Марианной. Приведите ее ко мне в кабинет, пожалуйста.
Он прошел в свой крохотный офис, в двух шагах от комнаты надзирателей. Закурил, расположился в кресле. Ему нужно было увидеть ее, поговорить с ней. Но что он ей скажет? Нужно было подумать об этом до того, как отправлять за ней Дельбек. Он уже сутки над этим думал. Придется импровизировать.
Через пять минут его потряс вид Марианны. Бледная, под глазами темно-лиловые круги. Рассеченная губа распухла, на правой стороне лица огромный синяк. У нее был влажный лоб, и она с трудом удерживала равновесие. К нему медленно приближалось воплощенное страдание. Их взгляды на секунду встретились, потом Даниэль прочистил горло:
— Моника, не могли бы вы оставить нас?
Надзирательница, зануда такая, в полном ступоре уставилась на него. Нет, она не могла. Это запрещает регламент. Даниэль ее вывел в коридор.
— Чего вы боитесь, Моника? Я просто хочу с ней поговорить, ничего больше… Никто не узнает!
— И все же…
— Что? Думаете, я собираюсь ее трахнуть?
Он нарочно выбрал самое грубое слово, чтобы оно точно попало в цель.
— Нет, конечно нет! — возмутилась она. — Как вам только в голову пришло!
От возмущения она вся вспыхнула; казалось, ее круглые щеки вот-вот лопнут, как слишком туго надутые воздушные шары.
— Что ж, в таком случае дайте мне десять минут с ней поговорить наедине, ладно?
Марианна не сдвинулась с места, так и стояла перед пластиковым столом, заваленным разноцветными досье. Даниэль открыл окно, глянул наружу через решетки. Это свидание было ему отчаянно необходимо. Но теперь он понял, что не может позволить себе дать волю чувствам.
— Как ты объясняешь следы побоев у тебя на лице? — спросил он, не поворачиваясь.
Марианна тоже долго думала об этой встрече, мечтала о ней. Сто раз прокручивала ее в голове. Готовилась изобразить полное равнодушие, ранить его, оскорбить. Ничего не показывать, ни в чем не признаваться. Дать ему понять, что все забыто. Что она не страдает, даже не думает об этом больше. Но, по ее сценарию, он-то должен еще об этом думать, должен страдать. Он не сможет скрыть свои чувства, то, что он испытал, что испытывает до сих пор. Он выкажет слабость. Его слабость — это она сама, разумеется. Она предвкушала сцену, разыгрывала ее в четырех стенах. Она все предусмотрела. Иначе просто не могло быть.
Предусмотрела все. Кроме того, что сердце у нее забьется быстрее, стоит увидеть его лицо. Что все сожмется внутри, когда их взгляды встретятся, когда она посмотрит на его руки. Руки, да.
Она предусмотрела все, кроме того, что она сама уже не такая сильная, как раньше.
— Итак? — повторил он, повышая голос. — Как ты это объясняешь?
Она вздрогнула, собралась с мыслями:
— Говорю, что оступилась и упала с лестницы.
— Тогда почему среди заключенных ходит слух, будто тебя избили надзиратели?
— Ты видишь мою рожу? Думаешь, они скушают такую чушь?! Что, по-твоему, я должна придумать?
Разумеется. Он явно терял сноровку. К чему такой напор? Напирать начинаешь, когда находишься в слабой позиции.
— Ладно, проехали… Почему ты не захотела идти на прогулку?
— Я не в состоянии идти. У меня кружится голова.
Даниэль повернулся к ней, пощупал пылающий лоб. Марианна содрогнулась с головы до ног. Рука, прикосновение его руки.
— Похоже, ты сломал мне ребро… Может, и два.
Он поморщился:
— Ребра здесь ни при чем! Подцепила простуду или еще какую-то дрянь… Почему не примешь лекарство?
— Вчера я просила Париотти принести аспирин. Но она, разумеется, забыла!
Как фокусник вынимает кролика из шляпы, он вытащил из ящика стола упаковку «Аспежик».
— Примешь здесь, не хочу, чтобы об этом узнали…
Он вышел на минутку и вернулся с уже готовой смесью. Опять нарушение распорядка. Вообще-то, он только и делал целыми днями, что нарушал его. Вот уже двадцать лет.
— На, выпей.
