— Правда? Что-нибудь типа грунта, который встречается на одной-единственной улице? Или обрывок библиотечной карточки, которая позволит нам вычислить его местонахождение? — Гомер издал хрюкающий звук. — Сделай одолжение, Райт, не корчи из себя Эркюля Пуаро. Чем нам помогли эксперты при первом убийстве? Ничем. А сейчас у нас столько дерьма вокруг, что с его помощью можно закопать нефтеналивной танкер, поэтому вряд ли стоит рассчитывать на свежие следы.
— Да, сэр, — покорно откликнулся Райт.
И словно для того, чтобы подтвердить свои слова, Гомер поинтересовался:
— А где отчеты судмедэкспертов об убийстве Мюир?
Райт выудил их из внушительной стопки аналогичных документов, сложенных на столе возле окна. Они были соединены скрепкой с наклейкой, на которой значилось имя Дженни Мюир.
Гомер пролистал отчет, однако тот не улучшил его настроения, и он отбросил его с гримасой отвращения на лице.
— А где отчет о вскрытии?
Райт покорно подал следующий документ, но на этот раз терпение Гомера истощилось еще быстрее.
— Почему он так пишет?
— Как, сэр?
— Используя все эти медицинские термины. «Разрез длиной тридцать восемь с половиной сантиметров начинается на два сантиметра ниже переднего угла щитовидного хряща и заканчивается у лобкового сращения на два с половиной сантиметра выше передней комиссуры». Что это означает?
— Не знаю, сэр. — Это было произнесено исключительно для того, чтобы успокоить Гомера.
Гомер раскрыл отчет на последней странице.
— Даже выводы написаны на какой-то наукообразной тарабарщине. «Наличие небольшой глиомы (некротической, а следовательно, являющейся полиморфной глиобластомой)… — Гомер с трудом преодолел последнее словосочетание, сделав в нем неправильные ударения, — …может считаться побочным диагнозом, как и незначительное сужение коронарных сосудов, вызванное атеромой…» — Гомер отбросил отчет в сторону. — Почему нельзя просто написать, что она скончалась, когда этот сумасшедший Пендред разрезал ей горло от уха до уха?
Райт лишь пожал плечами, и Гомер, который не мог удовлетвориться этим взрывом негодования, откинулся на спинку кресла, закрыл лицо руками и замолчал, словно отдавая дань несчастливому уделу полицейского. Райт замер с видом послушного сообщника.
Прошло несколько минут, прежде чем на Гомера снизошло вдохновение и он вскочил из-за стола, что оказалось несколько неожиданным для Райта, который успел прикрыть глаза.
— Так. Вот что мы сделаем. Найди мне самую подробную карту окрестностей вокруг дома Пендреда. Мы начнем обходить дом за домом, расширяя круги поисков и захватывая все нежилые строения. Я хочу, чтобы вы обыскали Западную больницу сверху донизу и опросили всех, кто имел дело с Пендредом. Главное — не знают ли они чего-нибудь такого, что может указать нам на его местонахождение. То же относится и к пабам, в которые он заходил. Понятно?
Райт торопливо записывал эти распоряжения. Ему ставили огромную и практически невыполнимую задачу, но это было лучше, чем бездействие.
— Я понял, сэр, — с готовностью откликнулся он.
— Хорошо. Я свяжусь с Коллом. Нам для этого потребуются крупные силы. Необходимо также широкое освещение этого. Сообщите журналистам, кого мы ищем. Пусть в газетах и на телевидении опубликуют его фотографию. Все должны быть в курсе.
— Разумно ли это, сэр?
— Люди должны знать его в лицо как ради собственной безопасности, так и для того, чтобы оказать нам помощь. — Гомер помолчал, и на его лице появилась злобная улыбка. — Настало время, когда люди должны узнать правду о деле Пендреда, сержант.
Репортеры и фотографы хорошо знали Беверли, как и она их, но им было не до проявления нежных чувств; они по-прежнему играли в ту же игру с теми же правилами, только роли у них теперь были другими. Теперь она была жертвой, а не сомнительным союзником. Они ждали ее перед участком после ее беседы со старшим суперинтендантом, и, выйдя наружу, она ощутила себя куском просроченного мяса, брошенным на растерзание голодным псам.
— Беверли? Беверли?
Их было не больше десятка, но всадников Апокалипсиса было и того меньше, и сейчас у Беверли возникло отчетливое ощущение, что наступил конец света.
— Что вы можете сказать об этих убийствах, Беверли? Вы опять все перепутали? — Фоном этому допросу служило прерывистое стаккато фотовспышек.
Беверли начала продираться сквозь группу репортеров. Она решила хранить достойное молчание, зная, что это наилучший выход из подобной ситуации, однако ее намерения тут же пошли прахом.
— Отстаньте, — устало произнесла она. — Просто отстаньте.
— Я могу это процитировать? — осведомился один из репортеров, презрительно улыбаясь.
— Может, вы расскажете, как вам удалось допустить такую ошибку? — поинтересовался другой.
— А как себя чувствует муж Дженни Мюир? Вам не стыдно, что из-за вас он стал вдовцом? — настаивал третий.
Они приплясывали вокруг нее на автостоянке, расположенной рядом с полицейским участком. Она знала, что у окон стоят бывшие коллеги, наблюдая за неожиданным уличным представлением. Трудно было сказать, что они испытывали — радость или сочувствие.
— Что вы можете сказать о Мелькиоре Пендреде? Вам не стыдно за то, как вы с ним поступили?
Она уже почти добралась до своей машины, но этот вопрос заставил ее обернуться. Это был удар ниже пояса, и, оборачиваясь, она почти была готова к тому, что увидит кровь на костяшках репортера. Она уже было открыла рот, чтобы ответить, но их жадные взгляды остановили ее. Она развернулась, села в машину и двинулась прочь, с грустью отметив, что ей никого не удалось задавить.
Беверли надеялась, что на этом все закончится. Им не удастся пройти мимо консьержа многоквартирного дома, в котором она жила, а сама она не собиралась выходить на улицу в ближайшие дни. Ей необходимо было посидеть и подумать.
— Ну что ж, значит, так.
Она не собиралась говорить этого, слова вырвались сами собой. Она бросила взгляд на Джона и поняла, что он знает, о чем идет речь. Странно, если бы было иначе. Вряд ли человек, который только что узнал, что у него рак, начнет переживать из-за цен на помидоры или состояния общественного транспорта.
— Да вовсе нет, — тут же откликнулся он. Это прозвучало убедительно и неопровержимо. — Конечно, это не самая радостная новость… — продолжил он уже более мягким тоном.
Она рассмеялась, но это был ядовитый смех, от которого могли бы завянуть цветы. Несмотря на это, Джону удалось справиться с управлением:
— Но ведь это же не конец. Это ж не смертный приговор.
Они ехали из госпиталя, и движение было чрезвычайно оживленным, так как они попали в час пик. Она с каменным лицом сидела рядом с ним, пытаясь проанализировать собственные ощущения, и в результате пришла к выводу, что среди них преобладает ярость. Еще глубже был страх, и если она задерживалась на этом уровне, то начинала отчетливо ощущать запах ужаса, но внешне ее реакция выражалась в виде ярости.
Она чувствовала, что ей нечем ответить на его поддержку.
— Небольшой разрез и никакой мастэктомии. В лимфатических узлах ничего нет. Все это прекрасные прогностические факторы.
В течение нескольких секунд в машине царила полная тишина, пока не зашумел двигатель и внутрь снова не ворвались звуки улицы. Елена на протяжении всей его речи ни разу не повернула к нему головы, и он тоже вполне естественно смотрел на дорогу, и лишь когда они остановились на красный свет, она заметила, что он искоса смотрит на нее.
— Уровень смертности от рака груди каждый год снижается, особенно в Великобритании, — произнес он, прикасаясь к ее руке.
— В том-то все и дело, кретин! — Желчь и горечь вырвались наружу столь же неожиданно для нее, как и для него. — В том-то и дело! Уровень смертности! Я превратилась в человека, который должен его преодолеть. Еще неделю назад все было хорошо, а теперь я стою лицом к лицу со смертью!
