Оба кивнули, и не потому, что действительно хотели пить, а потому, что это предполагал ритуал, и Тереза выдала им по куску рождественского пирога.
– А где Нелл? С ней все в порядке?
У Терезы Хикман была вытянутая физиономия с заостренными чертами лица, и, когда она хмурилась, кончик ее носа явственно сдвигался в сторону, а морщины на лбу становились резче и настолько углублялись, что вполне можно было заподозрить ее в сокрытии множества тайн.
– Все по-старому, Елена, все по-старому. – Она кинула мимолетный взгляд на Айзенменгера и вновь вернулась к Елене. – Вы ведь будете щепетильны по отношению к ней?
И Айзенменгер с облегчением подумал о том, что, к счастью, не захватил с собой ни кованые сапоги, ни рабочую куртку.
– А что за тайна связана с Нелл?
Они только что сели в машину. Легкий ночной снежок уже превратился в мокрое месиво, в лицо дул холодный влажный ветер.
Елена взглянула на него.
– А кто тебе сказал, что там есть какая-то тайна?
– Никто не говорил. – Он свернул на желтый свет и добавил: – И все же она есть?
Елена вздохнула. Глаза у нее снова были закрыты в полудреме.
– Я же рассказывала тебе о Томе, помнишь?
– Да, это ее сын.
– Ему восемь лет.
– И?..
– А Нелл только что исполнилось двадцать три.
– А-а.
Перед ними ехал мужчина в шляпе, который очень медленно и осторожно транспортировал свою полную спутницу, и Айзенменгеру потребовалось некоторое время на то, чтобы обогнать их.
– Подростковая беременность. Скандал в благородном семействе.
– И немаленький.
– А кто отец ребенка?
– Один из сезонных рабочих. Летом, когда замок открыт для посещений, здесь работает масса людей, в основном в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет. Вот Нелл и влюбилась в одного из них. Кажется, его звали Ричард.
– Надеюсь, все разрешилось мирно?
– Думаю, никто и не помышлял о браке, – покачала головой Елена. – Ему просто недвусмысленно намекнули, чтобы он больше не появлялся. И, насколько мне известно, он тихо и незаметно исчез.
Айзенменгер давно уже заметил, что скандалы, которые могли бы превратиться в катастрофу, скажем, в Богемии, в среде уважаемых и состоятельных английских землевладельцев вызывали лишь легкую рябь.
– А потом, когда на свет появился ребенок, – продолжила Елена, – у Нелл произошел нервный срыв, от которого она так и не оправилась. Подробностей я не знаю, потому что в это время мне хватало собственных хлопот.
Да, восемь лет назад… Я должен был бы догадаться.
Телефонный звонок и сообщение о машине, горящей на границе поместья Вестерхэм, оторвали суперинтенданта Таннера от составления речи о проблемах провинциальной полиции, которую ему предстояло произнести через неделю в Гильдии Трилистника.
Он довольно раздраженно осведомился, почему его беспокоят из-за такой ерунды, и услышал ответ, который мгновенно заставил его изменить отношение к происходящему.
– Похоже, в машине труп, сэр.
Таннер задал еще несколько вопросов, ни на один из которых ему не удалось получить вразумительный ответ, и задумался.
– Хорошо, – произнес он наконец. – Поставьте в известность инспектора Сорвина. И передайте ему, пусть он свяжется со мной, когда закончит предварительный осмотр места происшествия.
Он повесил трубку. Сорвин не был самым опытным офицером участка, но, скорее всего, этот пожар не грозил никакими серьезными проблемами. И по крайней мере на этом этапе тревожить старшего инспектора Сайма не имело смысла.
Да. Пока с этим вполне мог справиться Сорвин.
И Таннер вернулся к своей речи.
– А с Томом все в порядке. Это очаровательный ребенок. Отлично успевает в школе и любит спорт. Часами может сидеть перед телевизором и смотреть футбольные матчи.
– А как тетя Элеонора? – спросила Елена.
– В последнее время не слишком хорошо. В конце лета перенесла воспаление легких. Естественно, в больницу ехать отказалась. И доктор Уилсон пытался ее убедить, и Тристан, конечно же, но она была непоколебима. Ты же знаешь Элеонору.
Айзенменгер, не знавший ее, слабо улыбнулся и кивнул. Елена упомянула эту почтенную даму таким тоном, словно та была уже одной из трех парок, а не человеческим существом.
– Но сейчас ей уже лучше. И Тристан говорит, что она всех нас переживет.
– Ей ведь уже за восемьдесят?
– В апреле будет восемьдесят два. Кое-что стала забывать, но в остальном… крепка как кремень.
Все заулыбались и закивали, даже Айзенменгер.
– А лесом вы занимаетесь? – спросил он, чтобы заполнить паузу.
– Здесь всегда масса дел. Вести хозяйство в поместье совсем не просто. – Тереза отпила из своей чашки. – А что?
– Просто по дороге сюда мы видели пожар. И мне даже показалось, что я слышал взрыв.
Тереза нахмурилась.
– Взрыв? Это вряд ли. Вероятно, там сжигали отходы или еще что-нибудь. Но я сомневаюсь, что это был взрыв.
Айзенменгер пожал плечами.
– Может быть, я и ошибся. – Хотя он был уверен в собственной правоте.
– А я ничего не слышала, – промолвила Елена.
– Ты спала, – улыбнулся Айзенменгер.
Все снова умолкли, и казалось, что наступило время тишины, лишь иногда нарушаемой треском дров в камине, однако это было вопреки правилам, и Тереза поспешила возобновить разговор:
– Тристан приедет к семи. Ужин будет в половине девятого. Фазан. На прошлой неделе производили отстрел, так что теперь их у нас целая гора.
– Вы до сих пор устраиваете охоты?
– Не чаще четырех раз в год. Дохода они почти не приносят, но Малькольму нравится их организовывать. Он говорит, что они приносят пользу, помогают ведению хозяйства или что-то в этом роде. Сама я в этом не участвую, зато Тристану это дает возможность играть роль владельца замка, и ему это очень нравится.
– Вы до сих пор открываете дом и свои владения для посетителей?
– Это необходимо. Это единственный способ оплачивать расходы. Впрочем, мы делаем это только по воскресеньям, да и то лишь с Пасхи по сентябрь. На самом деле ужасно, когда повсюду бродит этот плебс, который сбрасывает мусор в античные вазы. Но что поделаешь?
И вправду, что?
Когда зазвонил телефон, инспектор Сорвин проглядывал счета. У него был своеобразный подход к этим обязанностям: он никогда не вникал в подробности, стремясь лишь получить общее представление, и реагировал только на те документы, которые требовали немедленного внимания. Именно такой попался ему в этот момент на глаза, он поднял голову и закричал: «Фетр!», и как раз в этот момент раздался звонок. Сорвин снял трубку. Первые фразы, которые он услышал, не смогли развеять его скуку, однако потом дежурный офицер добавил:
– Похоже, там труп, сэр.
Движения Сорвина тут же изменились: он выпрямился, вскинул подбородок и устремил взгляд на открытую дверь, в проеме которой появилась констебль Фетр. Он скользнул взглядом по ее маленькой округлой фигурке.
– Где именно находится эта машина?
– К северу от деревни, рядом с частной дорогой, которая ведет к поместью, приблизительно в ста метрах от В4194.
– Один труп?
– Кажется, да, сэр.
– Какие-нибудь документы?
– Похоже, все сгорело…
– Хорошо.
Он опустил трубку и уставился на Фетр.
– Поехали, Фетр. Сядешь за руль.
Ванна впечатляла своей роскошью: она была отделана белой, позолоченной по краям эмалью и снабжена резными медными кранами, устаревшими уже в эпоху англо-бурской войны.[9] Она располагалась в центре ванной комнаты, словно осознавала свою значимость. Раковина по сравнению с ней выглядела робкой служанкой, а унитаз и биде – сжавшимися в углу рабами. И то, что они были сделаны из тех же материалов, лишь подчеркивало их подчиненное положение. А занимавшее всю дальнюю стену зеркало служило лишь для того, чтобы отражать великолепие ванны.
