Аддисон подошла к нише, забрала свои бумаги и направилась в раздевалку.
– Я все запишу, после того как приму душ. И надеюсь, после этого я наконец смогу поехать домой? А то вечер выдался слишком длинным и бесплодным.
– Стерва, – громко произнесла Фетр, когда за Аддисон закрылась дверь.
– Я как раз подыскивал слово, – улыбнулся Сорвин.
Они вышли из секционной в сопровождении Найд-жела и другого полицейского, оставив Стивена заниматься головой пострадавшего, которая теперь была набита ватой.
– Поехали. Нам пора, – промолвил Сорвин.
Они вышли на улицу, и Фетр показалось, что стало еще холоднее.
– Как насчет выпить? – спросил Сорвин. – Здесь поблизости есть неплохой паб.
– Да, было бы неплохо, – неуверенно ответила Фетр, хотя эта мысль ее весьма привлекала, поскольку это была возможность вернуться к нормальной жизни.
– В следующий раз? – мягко переспросил он, заметив выражение ее лица.
– Пожалуй. У меня голова раскалывается.
– Ну ладно.
Фетр оставалось лишь уповать на то, что он не сочтет это вымышленным предлогом.
– Значит, ничего подозрительного, – промолвила она, подходя к машине и открывая дверцу. – Скорее всего, самоубийство.
– С чего ты это взяла? – осведомился Сорвин, обойдя машину с другой стороны.
– Но ведь никаких признаков насилия нет, – смущенно откликнулась она.
– Возможно. И все же я не люблю пожары: что бы там ни говорила леди Куинси, слишком многое улетает вместе с дымом. И прежде всего, у нас нет токсикологии, которая могла бы выявить, что он был накачан наркотиками и поэтому оказался в таком беспомощном состоянии. Как бы то ни было, даже в состоянии крайней депрессии люди редко прибегают к подобному способу самоубийства. И мне все это не нравится. – Сорвин уселся на пассажирское место. – К тому же в машине не было ручки на дверце, – добавил он, когда Фетр залезла в машину и включила зажигание. – Он не мог вылезти, даже если хотел.
– Что случилось, Малькольм?
Обед был закончен, и напряженная атмосфера постепенно разрядилась, хотя Нелл так и не вернулась. Все перешли в гостиную с большим восьмиугольным кофейным столом и, устроившись за ним, приступили к чаю, кофе и послеобеденным напиткам. Именно в этот момент Айзенменгер, возвращаясь из ванной комнаты, перепутал двери и стал невольным свидетелем беседы Тристана с Грошонгом.
Голос Тристана доносился из комнаты, располагавшейся слева по коридору. Айзенменгер понимал, что подслушивать чужие разговоры неприлично, и тем не менее он остановился. События вечера всерьез заинтриговали его.
– Машина горела на самой границе поместья, возле просеки. Внутри обнаружен человек. – Низкий хриплый голос Грошонга было легко узнать.
– О господи! Несчастный случай?
– Машина стояла в стороне от дороги, на прогалине, – помолчав, ответил Грошонг.
В комнате повисла тишина, а потом до Айзенменгера долетел испуганный голос Тристана:
– Это?..
Ответа Грошонга он не расслышал.
– Боже мой! – воскликнул Тристан.
– Да. И это еще не все, – пророкотал управляющий.
– Что еще?
Это было произнесено чуть ли не в панике, и в ответе Грошонга прозвучали презрительные нотки:
– Не волнуйтесь. Ничего страшного. Хотя, возможно, к нам наведается полиция.
– Зачем? С какой целью?
– Потому что все произошло на вашей земле. Это чистая формальность. Только не поднимайте паники. Им не удастся связать эту смерть с кем-нибудь из членов вашей семьи.
– Ты уверен?
– Да. – Это было сказано с такой убежденностью, что дальнейшая беседа теряла смысл.
Тристан выдержал длинную паузу, а затем осведомился чуть ли не со священным трепетом в голосе:
– Ты больше ничего не хочешь сообщить мне?
– Абсолютно ничего, Тристан, – с оттенком злорадства ответил Малькольм Грошонг. – Совершенно ничего.
Последовал глубокий вздох.
– Ладно. Думаю, пора присоединиться к остальным. И Айзенменгер поспешно и, насколько мог, бесшумно двинулся обратно.
Ни Елене, ни Айзенменгеру не удалось заснуть, и наконец, промучившись, как ей показалось, несколько часов, она сказала, глядя в темноту:
– Интересно, что произошло с Нелл.
Айзенменгер лежал на спине, полуприкрыв глаза.
– Не знаю, – ответил он. – Она знала, что я патологоанатом? По-моему, именно это подействовало на нее.
– Терезе я говорила, но не знаю, передала ли она это Нелл.
– Моя профессия не всем нравится, – после долгой паузы томно промолвил Айзенменгер и, помолчав, добавил: – Расскажи мне, как здесь было раньше. Когда вы были маленькими.
Она лежала на боку, глядя на каменную арку окна, а потом перекатилась на спину и устремила взгляд, возможно, на тот же крохотный участок потолка, на который смотрел Айзенменгер.
– Здесь было потрясающе. Мне и тогда здесь все нравилось, а сейчас, когда я вспоминаю о том времени, мне и вовсе кажется, что это была сказка. Мы регулярно приезжали сюда на Пасху и Рождество, а летом проводили здесь по нескольку недель. Иногда родители отправляли меня одну, но Тристан и Тереза не возражали – у них была няня, которая присматривала за всеми детьми.
– Представляю, какой волшебной должна казаться ребенку жизнь в замке.
– Но дело было не только в этом!
Айзенменгер повернул голову и посмотрел на профиль Елены, резко проступающий на фоне тусклого света, лившегося из окна. Она сильно похудела и в темноте выглядела изможденной, но в то же время обманчивый мрак придавал ей необъяснимую привлекательность.
– Тристан, Тереза и Элеонора – все они были тогда такими замечательными, – пояснила Елена. – В то время они были счастливы, и им нравилось отдавать себя окружающим. Мы никогда не были им в тягость, более того, мы с Джереми всегда чувствовали, что они искренне радуются нашему приезду. И моих родителей они очень любили. Мама, папа, Тристан и Тереза составляли идеальную компанию. Они никогда не ссорились, я не слышала от них ни единого резкого слова.
Айзенменгер с грустью поймал себя на том, что его цинизм не позволяет ему полностью погрузиться в эту идиллию. Он знал, что память – это предательская штука, которая всегда стремится сгладить острые углы и непрестанно стирает неприятные воспоминания.
– А что замок? Хикманы давно здесь живут?
– Он почти сто лет принадлежал семье Тристана. Его построили в конце восемнадцатого века. Тристан всегда считал это причудой – строить загородный дом в виде замка.
– Или в виде чьего-то представления о том, как должен выглядеть замок.
– Можно сказать и так.
«Опять сказки», – подумал Айзенменгер.
– Тристан не изменился – он всегда был спокойным и невозмутимым, никогда не злился, по крайней мере долго, никогда не нервничал.
Айзенменгер понял, что она имеет в виду. Его первое впечатление было таким же. Тристан Хикман был обаятельным и способным человеком и казался наилучшей кандидатурой на пост президента Королевской коллегии хирургов.
– А вот Тереза постарела.
– Вы не виделись восемь лет, – напомнил Айзенменгер.
– И все равно! Я помню, какой общительной она была, какое счастье излучала. А теперь она выглядит придавленной и лишь изображает радость.
«Все мы что-то изображаем, – подумал Айзенменгер. – Вопрос лишь в том, насколько хорошо мы это делаем и какие цели при этом преследуем».
– Наверное, на нее сильно подействовало то, что произошло с Нелл, – предположил он.
– И Нелл изменилась, – помолчав, продолжила Елена.
– Она – красавица.
Он не успел вымолвить это, как подумал, не обидится ли Елена на эти слова, но она восприняла его реплику как вполне объективную оценку.
– Она всегда была такой.
– Тогда в чем же перемена?
Елена ответила не сразу.
– Она всегда была маленькой, хрупкой и изящной. Казалось, она создана из какого-то недолговечного материала.
Возможно, так оно и было.
