перед зданием аэропорта и немного понаблюдал за тем, как кругом раскатывают самолеты. На краю взлетно-посадочной полосы он отчетливо видел человека, прислонившегося к сетчатому забору, – тот стоял неподвижно, с нелепо распростертыми руками.
Самолет, на котором прибыл Люк, с ревом покатился по взлетно-посадочной полосе. Оторвавшись от земли, пролетел прямо над человеком, замершим у забора. Поток воздуха яростно трепал одежду беспамятного, его тело беспомощно дергалось, голову знай себе мотало из стороны в сторону. И пилотам при каждом взлете приходилось смотреть на это зрелище…
– Кто-то должен с этим разобраться! – заявила седовласая женщина лет пятидесяти, стоявшая рядом с Люком; она говорила с легким британским акцентом. Женщина постучала костяшками пальцев по огромному окну здания аэропорта, будто ждала, что кто-то – дворецкий, быть может? – откликнется на ее жалобу и все исправит. – Пусть уберут отсюда этого беднягу!
Женщина казалась человеком, привыкшим добиваться своего. Сейчас таким приходилось нелегко – проще было плыть по течению и жить как живется.
Второй рейс Люка приземлился в международном аэропорту Сан-Франциско. Двое неулыбчивых солдат проводили его к частной взлетно-посадочной полосе, где ждал грузовой самолет C-23 «Шерпа». Тут Люк оказался единственным пассажиром. Слушая гул двигателя, он уперся лбом в переборку и провалился в черную, засасывающую пустоту сна без сновидений. Когда проснулся, самолет уже кружил над Аганой.
– Долго я сюда добирался, – сказал Люк, наконец ответив на вопрос Батгейта. – Ужасно долго.
Батгейт сочувственно кивнул.
– Вы, должно быть, измотаны.
Люк еще не успел перестроиться на новый часовой пояс и даже не перевел часы на местное время; в Айове сейчас было пять утра. Полуденное солнце Гуамы нещадно пекло; игристое вино кружило голову, отправляя почти что в нокаут.
– Внизу есть каюта. Может, хотите отдохнуть? – предложил Батгейт. Но, едва Люк направился в трюм, окликнул его: – Доктор Нельсон?
Люк обернулся. Батгейт смотрел на него, нервно комкая бейсболку.
– Говорят, что ваш брат… – запинаясь промямлил он. – Вроде бы он сможет с этим разобраться. Что бы он там ни делал, в глубине. Как думаете, это реально?
– Не могу сказать наверняка, Лео. Простите. Поживем – увидим.
– Да, но…
– Я надеюсь. Черт, да все мы надеемся…
– Верно. – Батгейт неуверенно улыбнулся. – Надежда умирает последней…
В конце концов, Люку именно для этого организовали дорогостоящее путешествие сюда – чтобы он поговорил с братом. Чтобы разжег крошечную искорку надежды…
С братом, затаившимся в восьми милях под поверхностью Тихого океана.
С чокнутым гениальным братом, уже несколько дней не подававшим никаких весточек.
5
Люку снова снилась мать.
Она всегда ему снилась, если он отправлялся в постель усталым и измученным.
Во сне мать входила к нему, семилетнему, в спальню – огромная женщина-пароход; тогда она весила больше четырехсот фунтов[1].
Во сне мать отбросила его одеяло, разрисованное героями из «Звездных войн», и с грацией, невообразимой для человека ее комплекции, юркнула к нему в постель. Ее тело было теплым и мягким, как хлебное тесто, – сплошь пропитанным выделениями, сочившимися из пор. Дыхание матери щекотало волоски в его ухе. Она начала что-то шептать, но Люк не мог разобрать слов. Ее голос достигал неслышимой тональности, проникавшей напрямую в мозг…
Люк вскочил в постели, тяжело дыша. Густой, как сироп, сон словно вытек из его черепной коробки. Часы услужливо сообщили, что он проспал меньше двух часов. Черт возьми, даже по прошествии стольких лет от матушкиного образа никуда не деться – она до сих пор бродит по закоулкам его разума, подобно беспокойному призраку. Он закрыл глаза – и снова увидел свою мать, Бетани Ронникс (она отказалась брать фамилию мужа). Боевая баба Бет. Женщина, которой всегда было много – во всех отношениях. Она всем мозолила глаза, громче всех смеялась, а со временем нарастила огромную физическую массу. В общем-то, она всегда была крупной – широкие плечи, широкие бедра, рост больше шести футов[2]. Все в городе за глаза звали ее «миссис Небоскреб». При всей ее громоздкости мать была красивой – по крайней мере до тех пор, пока не настала ее «скверная пора», прибавившая ей лишние двести фунтов веса. Но, даже растолстев до неприличия, Бетани Ронникс ходила с царственной осанкой, выпятив грудь, будто ей на лацкан вот-вот должны были прицепить медаль.
Она работала на ранчо «Второй шанс» – в лечебнице для молодежи с психическими расстройствами. Ранчо «Шансов ноль» – так она называла эту богадельню, когда была в настроении поязвить. Ее наняли дежурной медсестрой, но вскоре перевели в санитарки, и Бетани стала первой женщиной в штате, нанятой на такую должность. Ей больше нравился практический аспект. Лучше, чем раздавать таблетки и дезинфицировать ночные горшки.
Однажды Люк подслушал разговор матери с Эди Эммонс, одной из ее немногих подруг.
– Она ужасно воняет, – сказала мать. – Я имею в виду мочу сумасшедших парней… Это из-за химического соединения, которое есть только в организмах психов: транс-3-метил-2-гексеновой кислоты.
– О боже, – с преувеличенным интересом откликнулась Эди. – Звучит кошмарно!
– О да, Эди, это вонь безумия – острая, как солодовый уксус. Даже когда они просто потеют, уже нет сил находиться в одном помещении. Но их ссанина… это самое страшное.
Поначалу другие санитары – все мужчины, преимущественно чернокожие – роптали. У них было мышление вышибал. Они знали: Бет бескомпромиссна и достаточно хорошо утихомиривает психов словами. Но что произойдет, когда слова ей не помогут? Бет хоть и крупная, но все же она женщина; хватит ли у нее сил усмирить разъяренного дурика, которому наплевать и на себя, и на других?
Но Бет была чертовкой. Она первой бросалась в любую кучу-малу, хватала зачинщика за запястье или за шею и скручивала изо всех сил. Санитары привыкли к ней и прозвали Берсерк Бет.
Много лет спустя, работая ветеринаром, Люк случайно пересекся с одним из бывших подопечных своей матери. Курт Хани – Люк ходил с ним в одну школу – был спроважен на ранчо за нападение при отягчающих обстоятельствах на учительницу математики в одиннадцатом классе. Математичку он попытался продырявить циркулем.
– Она ж твоя мамка, да? – поинтересовался Хани.
Люк оторвался от воспаленного вымени коровы.
– Кто?
– Берсерк Бет.
Люк понятия не имел, что Хани знает, кто его мать, и предположил, что тот будет плохо о ней отзываться. Люк не стал бы его останавливать. Дни, когда он защищал мать, давно прошли.
– О, она та еще змея! – Хани нервно хохотнул. – Очень умная тетка… но умная в таких вещах, что лучше быть в них тупым как пробка. Такой ум, не знаю, разве что на войне как-то сгодиться может.
Люк
