вернулся к вымени, надеясь, что беседа о матери окончена.
– Она до смерти напугала одного парня, Брюстера Голта. Старина Брю был не очень-то умен – собственно, потому-то его и упекли на ранчо. Однажды его поймали на краже яблок из столовой. Вот ты скажешь – фигня, мелочь, а на ранчо такие пустяки росли в цене почище золотых акций на бирже. Даже пропавшее яблоко никому не сходило с рук. А у Брю еще был такой прикол с глазом… один его глаз больше торчал из глазницы, чем другой. Он говорил, что это из-за сильного внутричерепного давления. И твоя мать… она умела за такие вещи цепляться.
Люк вздрогнул, отвернувшись. Да, его мать всегда замечала особенности такого рода.
– После того как Брю поймали на краже яблока, твоя мать попросила минуту побыть с ним наедине. И он от нее вышел – что твоя простыня. Он ведь далеко не малыш был по части комплекции – и, блин, я никогда не видел такого здоровенного лба таким испуганным. Пару дней спустя я зацепился с ним языком на прогулке, ну и он со мной поделился… Брю сказал, что твоя мать ему заявила, будто у него два набора глаз. Типа, под первыми есть еще одни, вторые. Вот, мол, почему одна его зенка так сильно выдается, сечешь? Из-за того, что под ней есть еще одна – лезет наружу. Твоя мать сказала ему, что эти вторые глаза у него алые, как кровь, и со зрачком, как у кошки. И еще она заявила, что может немножко подтолкнуть этот второй набор зенок – проберется в спальню ночью, когда бедный Брю в крепком отрубе, и вспорет ему нормальные глаза бритвой. Тогда у второго набора появится шанс вылезти и увидеть мир. «Прикинь, каково тебе будет с ними! – сказала Бет. – Они же как у черта».
Курт Хани покачал головой и вздохнул.
– Брю было четырнадцать. Он понятия не имел, с какой напастью столкнулся.
Напасть. Родная мать Люка. Напасть.
– Эта женщина была наполовину дьявол. На три четверти, я бы даже сказал.
– Мне жаль, что она так себя повела, – только и сказал Люк.
Хани фыркнул.
– Черт, это тебя мне жаль! Ты ж живешь под одной крышей с этим монстром, бедолага.
…Руки Люка расслабились на покрывале кровати. Пот на груди высох, но мысли все время возвращались к матери. Он не думал о ней так долго и сосредоточенно уже много лет, но этой ночью не мог выкинуть ее из головы…
Через несколько лет после начала работы на ранчо на Бет напал один пациент, Честер Хиггс. Она руководила работами по благоустройству территории. После инцидента один из обитателей ранчо сказал, что видел, как Берсерк Бет разговаривала с Хиггсом, пока тот полол сорняки. Она подкралась к нему вплотную и что-то шептала ему на ухо.
Честер Хиггс был сослан на ранчо по обвинению в жестоком обращении с животными. Он пробрался в овчарню соседа и разрезал животы годовалым овцам серповидным ножом, известным в просторечии как «ведьмин клинок». Когда его спросили, почему он это сделал, Хиггс сказал, что ягнята «хранили секреты». В тот день Хиггс ударил Бет мотыгой. Он обрушил инструмент ей на ногу, раздробив коленную чашечку; затем, когда она закричала и схватилась за дубинку, Хиггс принялся безжалостно избивать женщину. Злобный и хорошо нацеленный удар сломал ей левое бедро в трех местах.
Когда подоспели другие санитары, чтобы скрутить Хиггса, Бет валялась ничком, окровавленная и сломленная. Согласно сообщениям очевидцев, она, с опухшим лицом, с пятнами крови на белоснежной униформе, кричала снова и снова: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!» Раз за разом она повторяла эту одну-единственную фразу.
Честера Хиггса перевели в другое учреждение, а в восемнадцать лет – в тюрьму штата. Он так и не признался, что его спровоцировало. Бет тем временем лежала в больнице. Там ей пришлось сращивать кости. Коленная чашечка так и не зажила, и Бет записали в инвалиды. Больше она никогда не работала на ранчо.
Со дня возвращения из больницы и до конца своей жизни мать Люка редко выходила из дома. Она сидела одна в комнате с телевизором, отвратительная фигура в тени. Когда Люк возвращался из школы, она звала его к себе:
– Лукас! Подойди-ка сюда, посиди с мамочкой.
Чувства мальчика к ней постепенно менялись. До инцидента он любил мать всем сердцем, несмотря на тревожные признаки – удары, оставлявшие следы, и то, как ее взгляд мог цепляться за него, словно тарантул, готовый вонзить свои жвала.
Но в «скверную пору» Бет стала по-настоящему жестокой. Со временем Люк понял, что жестокость была неотъемлемой частью ее натуры, просто матери потребовалось время, чтобы проявить ее.
6
Люк наконец снова заснул. Проснулся несколько часов спустя, когда яхта рассекала ночное море. Ощущение было такое, будто едешь в роскошном седане по свежеуложенной полосе асфальта: скорость ощущалась костями, но плавный ход машины затушевывал ее.
Люк сел в постели. Если ему и приснился еще один сон, он уже не мог его вспомнить.
С тех пор, как ребенком Люк спал в одной комнате с братцем Клэйтоном, ему очень редко снились сны. Их кровати стояли в двух футах[3] друг от друга – Клэйтон измерил расстояние от изголовья до изголовья. Он много чего измерял. Пространство всегда было для него делом первейшей важности.
Клэйтон в детстве довольно часто страдал от ночных кошмаров; он метался, кричал и даже визжал по-собачьи. Обычно это приводило к тому, что приходила мать и трясла его – с такой силой, что голова братца чуть ли не отваливалась.
– Все в порядке! Все хорошо! – повторяла она как заведенная, хлопая Клэйтона по щекам с такой силой, что они потом краснели. – Уймись, ради всего святого!
Порой, когда Клэйтон начинал вот так метаться, Люк заползал к нему под одеяло. Кожа у брата была липкой и такой горячей, будто его сварили заживо. Люк обнимал его и тихо шептал:
– Тс-с-с, Клэй. Все в порядке, это просто кошмар. С тобой все в порядке, братишка: ты дома, в безопасности, в своей постели…
…Люк встал с кровати и прошел в ванную. Ковер в салоне яхты был невероятно мягким; казалось, что идешь по вате. Он повернул кран в ванной, но вода не пошла. Горло саднило от жажды.
Люк направился наверх, взглянув на часы, – 3:09 пополудни. Не было смысла переводить стрелки – скоро время перестанет иметь значение. Там, куда он направлялся, всегда царила ночь.
Океан простирался вдаль. Низкая луна
