чуть сердце из груди не вылетело, чуть не заболталось под стропилами, как воздушный шарик на веревочке… Я перенял бизнес отца. Мона преподавала в местной начальной школе. У нас были прекрасные годы вместе, двадцать один долгий год. Последние два были тяжелыми – но, черт возьми… такова жизнь, верно?
Лео наполнил свой стакан и выпил половину залпом, его кадык дернулся.
– Сначала она забыла нашу годовщину. Ерунда, казалось бы. Но у нее всегда была дико хорошая память на даты. И вдруг – забыла про годовщину. Не проблема, конечно! – Допив свою порцию, Лео налил еще и уставился на стакан, не поднося его к губам. – Все происходило постепенно. И я почти убедил себя, что беспокоиться не о чем. Можно было сказать: «Ну, черт возьми, Моне уже за пятьдесят; пустяковая потеря памяти – это в порядке вещей». Но становилось хуже. Она забыла включить поворотник, когда ехала. Ничего страшного – городишко маленький, машин мало. Но потом она забыла, что красный свет означает «стоп», и проехала на красный прямо через перекресток. Тогда в нашу «Тойоту» врезался «Линкольн». Никто не пострадал, слава богу. Но после этого мы решили, что лучше за рулем быть мне. – Лео с несчастным видом посмотрел на Люка поверх стакана. – После аварии Мона спросила: мол, это болезнь Альцгеймера? Раннее ее начало? Черт, сначала все думали, что это сверхагрессивная форма болезни Альцгеймера. Но потом выяснилось, что «амни» – штука другой породы. Мона повадилась оставлять самой себе записки-напоминалки. Позже, когда появились эти ужасные струпья, она стала заполнять блокноты датами и небольшими… ну, назовем это описями. У нее была стопка этих блокнотов, исписанных аккуратным почерком школьной учительницы.
Люк положил руку ему на плечо.
– Послушайте, вам не обязательно…
Лео нетерпеливо отмахнулся и уточнил:
– Что, порчу вам настроение, док?
Люк подумал: «История, которую мог бы рассказать я, испортила бы тебе настроение гораздо хуже. Так что не беспокойся об этом ни капельки».
– Продолжайте, Лео.
И тот продолжил:
– Все развивалось у меня на глазах. Господи… Я смотрел, как много она забывает. Как-то раз замерла, уставившись на меня через кухонный стол. Потом открыла рот – и посыпался непрожеванный хлеб. К тому моменту она молчала уже несколько дней. Я даже не знаю, сколько от нее осталось. Мы просидели так несколько часов. Мона сидела, опустив плечи, с открытым ртом. Я попытался закрыть его за нее, но он просто снова и снова открывался… Ну, тогда я отнес ее наверх и раздел. Я снял с нее… Док, она носила подгузники. Их было трудно достать к тому времени. В аптеках все распродано. Как же было грустно, док, надевать эти ужасные штуки на мою жену, а потом снимать их. Но если кого-то любишь, ты с ним всегда, верно же? В горе и в радости… в болезни и здравии. Я надел на нее ночную рубашку, уложил в кровать и улегся рядышком. Я плакал, да, но старался делать это очень тихо. Не думаю, что это ее беспокоило. И потом, одной ночью, она… она просто… отказала, как какой-то механизм, иначе не скажешь. Все случилось быстро, и я даже за нее порадовался. Она забыла, как жить, или… черт, я не знаю, что с этой болезнью не так. Она будто придумана каким-то чокнутым. Даже СПИД не казался в свое время таким бредовым.
Да, Люк все это понимал. Именно бредовость происходящего он почувствовал в тот жуткий день, когда пропал его сын.
– Мне очень жаль, Лео.
Лео потер нос.
– Все дело в процентах, док. Жизнь – это проценты. Когда Мона заболела, мало кто подхватил «амни». Меньше одного процента населения. Но в этом и суть процентов: как бы малы они ни были, они должны на кого-то влиять, верно? После смерти Моны я продал дом и устроился капитаном коммерческого судна. Когда «амни» стал распространяться, несколько парней из моей компании начали свозить припасы на «Геспер».
– Значит, я – тоже чей-то припас? – уточнил Люк.
Лео улыбнулся.
– Работа помогает мне не свихнуться. Нравится думать, будто я делаю что-то полезное. Когда ваш брат пропал… Я не религиозный человек, но молился, чтобы он нашел ответы. Не для меня. Та, кому это могло бы помочь, уже ушла из жизни. Но я все равно лелею надежду. Не для себя – для других.
Раздался треск морской радиостанции.
– Какое у вас расчетное время прибытия, Батгейт? – спросил кто-то.
Лео посмотрел на мониторы и нажал на кнопку связи.
– Это Батгейт. Тринадцать часов двадцать две минуты. Конец сообщения.
– Ускорьтесь. – Повисла долгая пауза. – Что-то всплыло с «Триеста». И это… Доктор Нельсон сейчас с вами?
– Он рядом.
– То, что всплыло… Вам лучше добраться сюда как можно скорее.
В животе у Люка завязался узел – твердый и липкий, будто из глины.
– Тогда я пойду на полной скорости. Это Батгейт, конец сообщения.
Лео отрегулировал работу механизмов. Турбины загудели. Яхта рванулась вперед.
– Снова дома, снова дома, – напевал Лео. – Джиггиди-джиг…
8
«Геспер» застыл у горизонта, словно нарисованный на фоне восходящего солнца.
Бог вечерней звезды – вот что означало «Геспер» на греческом, как сказали Люку. Но с латыни название этой звезды – Венера – часто переводили как «утренняя звезда», «фосфор». А еще – Люцифер. Так себе имечко, конечно. Говорят же: как лодку назовешь – так она и поплывет.
Но в «Геспере» не было ничего демонического. Исследовательская станция выглядела как морская нефтяная платформа. Она располагалась над Марианской впадиной, самой глубокой точкой Мирового океана. Впадина насчитывала шесть с хвостом миль – примерно то же расстояние, что и до вершины Эвереста. А брат Люка находился на две мили ниже этой отметки – в самом сердце более узкого желоба, известного как Бездна Челленджера.
«Геспер» плавал на огромных баллонах, заполненных азотом. Каждый из них может выдержать десять тонн, как ранее сообщил Лео Люку. Под «Геспером» была тысяча таких баллонов. Его титаничность, что и говорить, ошеломляла. Хотя станция была невысокой – большинство построек насчитывали всего один этаж, – она раскинулась по воде, как шумный базар. Десять тысяч метрических тонн сооружений, выбеленных солью строительных лесов и водонепроницаемых складских контейнеров. Десятки кораблей были пришвартованы вокруг – как луны, вращающиеся вокруг планеты.
– Впечатляет, да? – спросил Лео. – Вот что происходит, когда все страны мира бросают денежки в общий котел.
– Выглядит потрясающе, – согласился Люк.
– Не так потрясающе, как то, что происходит под ней.
Дрожь пробежала по спине Люка. Теперь они плыли над «Триестом» – над Клэйтоном. Скоро Люк увидит своего брата.
Что-то всплыло… доберитесь
