– Как это все интересно, – усаживаясь за стол, добавил он.
Фетр вошла в кабинет вслед за ним, закрыла за собой дверь и тоже села; он ее не приглашал, однако она знала, что он не станет возражать. Она молчала, предполагая, что вскоре он вновь ее изумит своими дедуктивными способностями.
– Для того чтобы приехать сюда, он снял со счета все деньги, – продолжил Сорвин. – И тем не менее выдал миссис Глисон чек, который, как он знал, не будет оплачен. Это о чем-нибудь тебе говорит?
– Он не собирался здесь надолго задерживаться?
– Вот именно! – Фетр показалось, что голос Сорвина приблизился на опасное расстояние к высокопарной напыщенности. – Он приехал сюда с какой-то целью. Для некоего конкретного дела. И полагал, что оно займет несколько дней, после чего он собирался отправиться дальше.
– И вы считаете, что это имеет какое-то отношение к часам и фотографии?
– Конечно! – выдохнул Сорвин. – Все это взаимосвязано, Фетр.
Она промолчала.
– Отправляйся к миссис Глисон, забери у нее чек и проверь его в банке. Я хочу знать всю финансовую историю Мойнигана.
– Да, сэр. – Фетр встала. – А вы чем будете заниматься?
– Надо все обдумать, – улыбнулся он.
Оставшись в одиночестве, Сорвин откинулся на спинку кресла, однако его уверенность после ухода Фетр несколько померкла. Он чувствовал, что от него что-то ускользает. Результаты судмедэкспертизы еще не поступили, зато он получил фотографии. Сорвин разложил их на столе и долго рассматривал. Через полчаса к нему зашел Джексон, который принес чай и печенье.
– Проблемы? – осведомился он. Сорвину порой казалось, что Джексон начал работать в полиции еще в те времена, когда Роберт Пиль[25] под стол пешком ходил, и что этим объясняется его не слишком почтительное отношение, однако он, несомненно, не был дураком. Возможно, лентяем, но определенно не дураком. Чай с печеньем превратился у них в своего рода ритуал за те три года, что Джексон служил в Ньюфорде.
– И да, и нет.
– Понятно, – дружелюбно кивнул Джексон. – Проблема есть, и ее нет.
Сорвин промолчал, но Джексон не обратил на это никакого внимания. После десятиминутной паузы инспектор бросил на стол фотографию, и Джексон, не дожидаясь приглашения, нагнулся и взял ее в руки.
– Что это?
– Это и есть проблема.
– А. – Джексон откусил кусок печенья, и на его униформу упали крошки. Сорвин отхлебнул чаю.
– Хочешь знать, что я думаю? – изрек наконец Джексон с набитым печеньем ртом.
Обычно Сорвина это не интересовало, и сейчас он рассеянно ответил «нет».
Однако Джексон был не из тех, кто легко обижается.
– Я думаю, этот тип – адвокат.
– А почему ты так думаешь? – без особого интереса осведомился Сорвин, размышляя о том, что Джексон почему-то всегда заваривает чересчур крепкий чай.
– Я видел такие галстуки. Он – член коллегии адвокатов.
И Джексон протянул фотографию обратно Сорвину, который поспешно схватил ее и принялся сверлить глазами.
– Черт, – прошептал он. Как он мог пропустить такое?
Джексон допил чай.
А Сорвин вдруг понял, что голова у него снова заработала. Хватило одного слова, и новые идеи хлынули как из рога изобилия. Причем самые разнообразные.
– Ну я пойду, – промолвил Джексон, вставая, но Сорвин ничего не ответил.
– Неплохо, – выдавил из себя Ламберт, даже не удосужившись придать радости своему голосу.
– Благодарю вас, сэр, – столь же сдержанно ответила Беверли.
Ламберт сухо кивнул и двинулся прочь. Беверли осталась стоять в гулком коридоре, глядя, как он удаляется с папкой под мышкой. В иерархии ее ценностей поздравления Ламберта занимали довольно низкое место и стояли чуть выше ампутации конечностей – в любом другом случае она предпочла бы пройти пару сотен километров по битому стеклу, лишь бы не сталкиваться с этим бездушным негодяем; и тем не менее в этот момент она почему-то испытала удовольствие от его похвалы. Ламберт давно ее ненавидел, и если он счел, что недавнее раскрытие ею дела о кредитных карточках заслуживает одобрения, то у нее были все основания полагать, что она может поставить крест на прошлом и начать продвижение по служебной лестнице.
Она развернулась и легким шагом двинулась в сторону ресторана.
На его месте когда-то была обычная столовая, но потом ее отремонтировали, пол застелили коврами, и ассортимент блюд стал куда более разнообразным, чем сосиски, жареная рыба и котлеты, которые подавались здесь прежде. Отдельный зал с низкими удобными диванами, расставленными вокруг низких кофейных столиков, усиливал впечатление «плюшевого» модернизма, хотя со временем на обивке появились потеки и следы от сигарет, а столешницы густо покрылись граффити.
Беверли опустилась на один из диванов и принялась грызть яблоко, купленное в буфете, однако оно, несмотря на свой привлекательный вид, оказалось ватным и безвкусным. Настроение из-за этого у нее сразу испортилось, и она глубоко вздохнула.
Ты всегда ориентируешься на внешний вид, когда дело касается удовольствий. Может, в этом и заключается твоя главная ошибка?
Она посмотрела на яблоко, лежавшее на столе, и увидела, что его мякоть уже успела покрыться рыжим налетом.
Дерьмо с позолотой.
Стал бы Айзенменгер исключением из этой длинной череды позолоченных ублюдков? Может, да. А может, и нет.
У нее зазвонил мобильник, и она поспешно вытащила его из сумки.
– Да?
– Беверли?
– Кто это?
– Сорвин. Эндрю Сорвин. Мы работали вместе несколько лет тому назад.
Конечно, она его помнила – трудно было забыть человека с такой фамилией. Он был высоким, довольно симпатичным и совершенно неопытным. Пытался ли он ее трахнуть? Ей хотелось думать, что да. К тому же у него были задатки толкового детектива.
– Да, помню, – осторожно ответила она, прекрасно понимая, что бывшие коллеги редко звонят из альтруистических побуждений; обычно такие звонки предвещали неприятности.
– Я теперь занимаю должность инспектора. В Вест-Мидлендсе.
Замечательно. Не хватало еще, чтобы какой-то прыщавый юнец обогнал ее в карьерном росте; опять какой-то крутой парень пронесется мимо по внешней полосе, а она будет кандыбать в своей развалюхе с перегревшимся двигателем и рассыпающейся подвеской.
– Браво!
Он расслышал сарказм в ее голосе, но не стал обращать на это внимание.
– Я тут занимаюсь одной странной историей, и она напомнила мне о старом деле, над которым мы работали вместе.
– Правда? – Она сменила сарказм на безразличие, чтобы скрыть любопытство. Зачем он звонил ей? Насколько она помнила, он был серьезным и вдумчивым человеком. И она находила эту серьезность очень трогательной, так как в прежние дни и сама была такой. Более того, как она припоминала, он вел себя необычайно тихо и застенчиво и она даже не сразу поняла, что он в нее влюблен. И лишь едкие и саркастические замечания коллег на какой-то пьянке, во время которой Сорвин, скорее всего, уже лежал под одеялом и пил горячее какао, заставили ее задуматься. Конечно, ей это польстило, как всегда льстило подобное внимание…
Польщенная дура.
При этой непрошеной мысли она презрительно фыркнула, пытаясь скрыть свою неуверенность, и продолжила слушать его рассказ. И когда до нее дошел смысл его слов, все ее равнодушие как рукой сняло.
– Помнишь двойное убийство, которое мы расследовали? Дело Итон-Лэмберта.
Еще бы! Разве такое забудешь? Это дело дало ей профессиональный опыт, и она, вероятно, никогда не сможет его забыть.
– Ну и что? – Беверли постаралась сохранить безразличный тон, однако не была уверена в том, что ей это удалось.
– У жертв еще были такие необычные имена…
– Клод и Пенелопа, – подсказала Беверли.
– Да, именно.
Она все еще не понимала, к чему он клонит, но ей это уже начинало не нравиться. Мимо нее прошла женщина-детектив, с которой у Беверли сложились дружеские отношения. В руках у нее была чашка, и, судя по всему, она собиралась устроиться рядом, но Беверли покачала головой.
