Зато у Гомика дать сдачи кишка тонка. То пытается со всеми закорешиться, то ноет и визжит во все горло. Как, например, когда те двое залезли к нему в койку ночью. Вопил, пока ему глотку подушкой не заткнули. Что с ним сделали, Фабрицио не знает и знать не хочет. Но на следующий день те двое лыбились во все хари, а Гомик сказался больным. Надо бы его домой отправить за негодностью. Но по ходу кого-то он крепко достал, вот и расплачивается теперь.
Фабрицио обводит взглядом казарменную спальню. Остальные уже вытянулись по стойке смирно посреди комнаты, кто во что горазд. Кажись, он пропустил ночную побудку.
Он отталкивает Гомика и встает в один ряд с остальными. Холод адский, ноги зараз в сосульки превращаются. Сколько, на хрен, времени? Настенные часы показывают три ночи. Немудрено, что он не проснулся. Это не побудка, скорее хрень вроде ночных учений, бег по пересеченной местности по уши в грязи.
Но куда там! Сержант-калабриец, ростом метр с кепкой, с глазенками, похожими на дохлых мух, на ломаном итальянском объясняет, что для доставки груза требуется шесть человек. А поскольку работенка дерьмовая, выберет он тех, кто больше всех бесил его в последние несколько дней. И выбирает типа, который здесь без году неделю и, может, раза два всего рот открыл, Тухлоногого, двух пацанов, которых называют Близнецами, потому что они все время вместе, вечно укуренного Фармацевта и, ясное дело, самого Фабрицио.
Назвав его имя, сержант улыбается своей ублюдской улыбочкой и пялится ему прямо в глаза. Фабрицио так и подмывает вцепиться ему в горло. Но он сдерживается, ведь за такие выкрутасы он и угодил в военную тюрьму Пескьера. Другой сержант, другая ублюдская улыбочка. Тот отчитал его за грязные ботинки. А они даже и грязными не были. Он просто забыл нанести зубной щеткой крем для обуви на швы. Правило было настолько тупым, что Фабрицио и в башке-то удержать его не мог. Другой сержант с другой ублюдской улыбочкой вставил ему по первое число. Сказал, что не пустит в отгул ни вечером, ни в выходные. И что он еще легко отделался, потому что сержант его, захребетника, раскусил. Тогда Фабрицио снял правый ботинок и бил сержанта по физиономии, пока тот не свалился на землю. А когда он свалился, Фабрицио сказал ему, что он тоже легко отделался, потому что он тоже его раскусил.
И ясное дело, за ним пришли. И ясное дело, следующие полтора года он только и делал, что проклинал свой дерьмовый гонор да старался, чтобы его не излупцевала до смерти охрана и не сожрала заживо мошкара. Правду люди говорили, что военная тюрьма еще паршивее обыкновенной, а самая паскудная казарма лучшей тюрьме сто очков вперед даст.
Так что на этот раз Фабрицио берет себя в руки. Он все так же стоит навытяжку и даже рявкает что-то вроде «так точно», что в его устах кажется почти шуткой. Да сержант и не слушает особо.
Счастливчики расходятся по койкам, а шестерым избранным дается десять минут на сборы. Во дворе уже стоит брезентовый фургон. Когда они, смирившись, что их среди ночи повезут черт знает куда, запрыгивают в кузов, их ждет приятный сюрприз: ящик с ликером. «Кто-то, видать, забыл», – думает Фабрицио, а Фармацевт заявляет, что его приберегли специально для них. Они выдувают пол-ящика, пока фургон трясется на кочках проселочных дорог, все больше отдаляясь от Меццаноне-ди-Дзербио. Меццаноне – богом забытое захолустье, где для таких отбросов, как они, построили военную тюрьму, в казарме которой были расквартированы всего полсотни солдат вместе с офицером и двумя младшими офицерами.
Они заняты выпивкой, и поездка занимает от силы полчаса. Все уже под мухой, кроме Тухлоногого, который, как всегда, жалуется на ботинки и мозоли. Говорит, что после дембеля не сможет ходить и найдет адвоката, чтобы выбить компенсацию. Как будто хоть один адвокат станет слушать такого недоумка, как он. Не хватило мозгов откосить от армии, так сиди и не высовывайся. Особенно если облажался и угодил в штрафные бараки.
Грузовик останавливается, и сержант кричит им, чтобы вылезали. Перед ними крытый листовым железом бетонный ангар метров двадцати в длину. Ангар стоит посреди огороженного участка, а участок – посреди глухомани. Всюду потемки да деревья. Фабрицио думает, что это военный склад, хотя, помимо таблички, ничто не указывает ни на казарму, ни на подразделение. Возле припаркованного у склада самосвала с гражданскими номерами стоят четверо солдат в камуфляже. Фабрицио пытается определить, из какой они роты, но на их форме нет никаких знаков различия. Исключение составляет только погоняющий остальных резкими жестами человек с нашивками старшего капрала. Бугаем его не назвать, Фабрицио сразу соображает, что от этого капрала лучше держаться подальше. Его вроде нимб окружает, как святого. Только вот нимб у него черный, как смола.
Сержант садится в грузовик и, ни хрена не сказав, уезжает. Они вшестером изумленно переглядываются: что за хрень? Один из солдат в хаки в двух словах и без намека на улыбку объясняет, что они должны разобрать склад. За его содержимым будут приезжать грузовики. Все, что от них требуется, – это загружать их и управиться до рассвета.
Солдаты без знаков различия заканчивают загружать в самосвал металлические цистерны для керосина. С виду цистерны полные и тяжелые, но солдаты работают руками, без погрузчика. Фабрицио надеется, что их груз не будет настолько тяжелым, иначе он сбежит, и пускай капрал с лицом убийцы катится ко всем чертям. Ему везет: на складе их ждут всего несколько сотен заклеенных упаковочной лентой мусорных мешков да старая офисная мебель. Похоже, все это барахло запихнули на склад в спешке, покидав как попало.
Солдат без знаков различия объясняет, где найти упаковочную ленту, чтобы завязать рваные мешки, и разрешает им курить и даже выпивать – он заметил, что Близнецы тайком передают друг другу бутылку. Главное, чтобы работа не стояла. Никому и в голову не приходит перечить. Все кивают. И тут Фабрицио, которого с самого начала мучило смутное воспоминание, понимает, где видел солдата без знаков различия раньше. Это его земляк. Он не сразу его узнал, потому что не видел со времен воскресной школы. Когда-то они вместе гоняли мяч и обменивались грязными комиксами. Эмилио, его зовут Эмилио. Когда остальные принимаются за работу, Фабрицио подходит и представляется. Они хлопают друг друга по спине, но на вопросы о своей роте и об этом месте Эмилио не отвечает. Только советует пошевеливаться, потому что старший капрал шутить не любит. Похоже, у самого Эмилио тоже поджилки трясутся от капрала с жестокими глазами, потому что, как только тот входит на склад, он сразу замолкает.
Фабрицио тоже как ни в чем не бывало наклоняется над одним из ближайших мешков. Он мягкий и легкий и, должно быть, набит тряпками.
А потом один из мешков лопается, и Фабрицио видит его содержимое.
Оно будет сниться ему всю жизнь.
VIII. Иди по компасу
1
На место приехали все. Пожарные, несколько машин «скорой помощи», саперы и инженерные войска. Патрульные и бронированные автомобили, подъемные краны, автолестницы. Мэр и префект, начальник полиции с заместителем, председатель палаты депутатов с горсткой народных избранников. Журналисты и фотографы, толпы зевак, передвижные студии крупнейших национальных сетей, Национальное агентство объединенной печати, японское телевидение и корреспондент Си-эн-эн. Главный инспектор Инфанти, инспектор Ансельмо из почтовой полиции, не находившиеся на вызовах руководители мобильного спецподразделения и все бывшие сослуживцы Коломбы.
Самой ей не довелось увидеть ни их, ни приезда Сантини и Де Анджелиса: ее уже отвезли в больницу с сотрясением мозга и бесчисленными ссадинами и ушибами. На протяжении следующих нескольких часов она позволяла вертеть себя, как куклу, и лишь урывками осознавала, где находится. Ей то и дело начинало казаться, будто она вернулась в день Катастрофы. Тот же белый шум в ушах, привкус пепла и извести во рту, запах гари.
