которой он готов убивать. И ее разгадка ждала нас в конце этой разбитой петляющей дороги.
Мы подъехали к мотелю перед самым рассветом. В свете огромного полицейского фонаря, который Вера поставила на крышу, он казался картонной декорацией к театральной постановке. Забитые окна, скрипящие на сквозняке двери. Вера осталась ждать нас в машине.
Все эти дни я двигалась вперед и вперед, гонимая только одной мыслью: добравшись до места, я узнаю всю правду и смогу повернуть события вспять, попасть в тот момент, когда все пошло не так. Будто бы в той точке, в той комнате мотеля, куда Фрэнсис, Джеймс или они двое перенесли с крыши истекающую кровью Иззи, есть портал, и я, прыгнув в него, сумею каким-то образом все исправить. Воскресить Иру. Луизу. Убитую девушку, чье имя мне неизвестно.
Хотела бы я сказать, что имела план или его подобие. Но в действительности плана не было. Со странной наивностью человека, убежденного в хорошем исходе – не только для меня, но и для всех, – всю дорогу я просто ждала некоего озарения. Верила, что, оказавшись на месте преступления, я, словно в хрустальном шаре или на перемотанной пленке записи видеонаблюдения, увижу, как все произошло здесь в день появления кометы, двадцать два года назад. Но в номере семь мотеля, где закончился сюжет «Очарованных попутчиков», не было никаких камер, а я не обладала даром ясновидения.
Светало. Подойдя к двухэтажному зданию с забитыми окнами и прорастающей на крыше травой, я остановилась и окинула его долгим взглядом. «Мотель „88“. Свободные номера» – гласила вывеска. Я пересекла пустую парковку. Вошла в разбитый аквариум офиса администрации. Ключ от номера семь – последний, который болтался на крючке за стойкой. Сама стойка поросла мхом. Пол устилали окурки и бутылки. Стены были исписаны проклятиями и признаниями в любви на испанском. Взяв ключ, я направилась к номеру.
Перед выкрашенными облупившейся белой краской стенами корпуса зеленел водой бассейн, в котором плавал сдувшийся волейбольный мяч. По периметру его огораживала желтая лента, шелестевшая и завывавшая от порывов ветра.
Ростик подошел ко мне. Я посмотрела вниз, на то, как наши отражения дробились и качались в цветущей воде бассейна. Я чувствовала себя насекомым, приземлившимся на чью-то раскрытую ладонь между неумолимо смыкающимися пальцами. Меня охватило ощущение невыразимой обреченности, а вместе с ним – удивительного счастья.
Я ступала по бетонным плитам, и под моими ногами скрипели сугробы из битого стекла; тут и там виднелись отколотые горлышки пивных бутылок, а впереди, печально глядя вверх тремя колесами, лежала тележка из супермаркета, невесть как оказавшаяся в этой глуши. Когда я поравнялась с ней, из-под нее выпрыгнула кошка, бросилась мне наперерез и с шипением унеслась прочь. Она не черная, да и я не в том положении, чтобы верить в приметы, но все же попыталась вспомнить считалочку, которую мы произносили в детстве, дабы отвратить беду. Ростик рассмеялся от испуга как ребенок. И взял меня за руку.
Я подошла к комнате номер семь. На двери было приклеено объявление, текст почти стерся от времени, и я могла разглядеть только подчеркнутое жирной линией слово «асбест». Многие заведения в свое время закрылись потому, что делать ремонт и избавляться от использованного при строительстве асбеста, как выяснилось, сродни экономическому самоубийству. Дверь оказалась не запертой, и через секунду я уже стояла посреди комнаты, где произошло то, что Фрэнсис с тысячей кровавых деталей описал в финале своего романа. Ростик остался в дверях.
Интерьер сохранился довольно неплохо – видимо оттого, что в это забытое богом место посреди пустыни даже вандалы лишний раз не жаловали. Из-под рисунков, покрывающих стены, кое-где проступал узор обоев – зеленые листья и красные цветы. Впрочем, куда более красивым я нашла орнамент, созданный протечкой на потолке: подобие оранжевого закатного солнца, посылающего длинные, рассыпающиеся ломтиками штукатурки волны через всю комнату к самой входной двери. Я отбросила носком кроссовки пластинку асбестовой корки и двинулась вперед.
Обстановка номера состояла из двух двуспальных кроватей, стоящей между ними тумбочки с вывернутыми ящиками и разбитого торшера, с которого свисало ожерелье абажура. Я подошла ближе. Вот она, кровать. Это здесь. Все сходится. Я натянула рукав на ладонь, смела с продавленного матраса осколки штукатурки, скинула рюкзак на пол и легла на край. Окно. Оно не заколочено. В зияющей дыре стекла медленно раскачивалась на ветру покрышка, привязанная длинной веревкой к ветке развесистого засохшего дерева. Последнее, на что смотрела Иззи перед тем, как они убили ее. Настоящая или из книги?
Я вскочила с кровати, ухватилась за край матраса и с силой толкнула его вверх – нехотя поддавшись, он встал на дыбы, как мустанг. Не знаю, чего я ожидала увидеть там. Пятна бурой венозной крови, запекшиеся толстой неровной коркой, похожей на сухие водоросли после отлива? Отпечаток тела? Черт, мне даже неизвестно, чьего тела! Кто умер здесь, в этой комнате, на этой кровати, да и умер ли кто-то вообще? Матрас был испещрен черными точками мышиных следов и разводами. Ни следа крови, разве что пара крошечных пятен, оставленных кем-то, кто засыпал со стертыми до мяса мозолями или с кровящим носом – смотря с какой стороны он лежал. Я отпустила матрас, и он с глухим хлопком ухнул на прежнее место, взметнув в воздух столб пыли. Мои легкие свел тяжелый спазм, я закашлялась, согнувшись вдвое, до рези в глазах и кислого вкуса во рту. Ростик дотронулся до моего плеча.
– Дай мне свой телефон.
– Зачем?
– Хочу все снять. Свой я, кажется, оставил в машине. Наверное, выпал из кармана.
– Сейчас. Смотри, это там. Вон место, где они сделали ту самую фотку.
– Что?
– Пойдем. – Я указала ему на свою находку. – Вот, возле стены. Видишь, синяя краска, а здесь – дверь. Только стекло выбито. А тогда Фрэнки стоял тут, а Иззи – на ступеньках. Встань сюда.
– Ты о той фотографии?
– Да, смотри. – Я показала ему кадр. Несколько ступенек, ведущих к комнате с ресепшеном, позади – стеклянная дверь, в которой играют отражения.
– Да, так они и стояли, только ты, видимо, выше, чем она. Хотя, может, это я ниже, чем он, раз твоя голова не ложится на мое плечо так же, как на снимке.
– Вы одного с ним роста.
– Только ведь сами себя они с такого ракурса сфотографировать не могли. Их кто-то снимал. Дай-ка.
– Видимо, с ними все-таки был попутчик. Он и снимал их.
– Вот здесь, гляди. – Ростик ткнул пальцем в фотографию: в стекле позади Фрэнки и его спутницы виднелось отражение того, кто стоял напротив них. – Видишь красное пятно? Что это? Рисунок на его футболке?
– Какой-то герб. Красная эмблема.
– Похоже на лого университета.
– Где-то я такое уже видела. Ну-ка… – Я забрала телефон из его рук и принялась скроллить. – Вот! Это фото из отеля «Конгресс» в Тусоне, оно висит у них в баре. Фрэнки здесь нет, но посмотри на этого парня. Это ведь то же самое лого?
– И тот же самый парень, мне кажется. Прическа похожая.
– То есть они ехали вместе с самого «Конгресса». Фрэнки пошел спать. Иззи познакомилась с каким-то типом, и он примкнул к ним. Он описывает в книге…
В этот момент раздался шум, что-то похожее на хлопок автомобильной двери, затем все затихло. Мы с Ростиком переглянулись. Вдруг тишину разорвал рев мотора.
– Это Вера! Она уезжает!
– Бросила нас тут. Вот тварь!
– Ростик, нам ее не догнать.
– Но без нее мы не выберемся отсюда.
Мы кинулись бежать, но, когда выскочили на парковку перед мотелем, лишь увидели вдалеке огни габаритных огней – Вера действительно бросила нас.
– Смотри, что там? – Я указала на землю. В пыли что-то блестело.
– Мой телефон. Она переехала его своей тачкой, видимо.
– Блин…
– Ошибка новичка… какой же я кретин.
– Ростик, перестань, сейчас не время. Тем более ты же сам говорил, что все эти штуки невозможно удалить, это не так просто и не под силу обычному человеку.
Но он меня не слушал. Опустившись на колени над разбитым вдребезги телефоном, Ростик тер кулаками лицо, размазывая по щекам пыль, поднятую покрышками Вериной машины. Мне
