было неловко смотреть на это.
– Ты не дурак. Ты противоположность дурака.
– Умник? – Он поднял на меня покрасневшие глаза.
– Самый большой умник, которого я знаю! Без тебя мы не приехали бы сюда. Ты лучший!
– Ты так не думаешь на самом деле. Я для тебя – маленький мальчик.
– Это не так.
– Саш, прекрати. Ты считаешь меня щенком, который прибился к тебе и не хочет отставать. Я жалкий. Я ничтожество. Все из-за меня. Ты не знаешь, что я…
Чтобы заткнуть этот поток самобичевания, я поцеловала его в губы. Быстро и неловко. Но в тот момент я не придумала, как еще объяснить ему, что вижу в нем взрослого. Возможно, в самом начале пути он и был для меня мальчиком, но сейчас… Ростик широко открыл глаза. Я тут же раскаялась в своем порыве. У меня все-таки имелся другой выход – я могла вывести его из истерики с помощью пощечины, как это не раз проделывала со мной Ира, или позволить ему прокричаться и выплакаться. В конце концов, он только что потерял мать. Но я, как всегда, выбрала путь наибольшего разрушения. Кажется, он понял все это, мне не пришлось ничего объяснять. Над нашими головами свинцовым блеском наливалось рассветное небо.
Мы шли так долго, что я перестала чувствовать ноги. Воды у нас не было, горло совсем пересохло, а глаза резало от сбивающего с ног ветра, который скручивался в дюжину крошечных торнадо в центре равнины. Над нами простиралось пустое и высокое небо – без облаков и самолетов.
Мне казалось, что я сплю. Я уснула в доме Фрэнки, он читал мне вслух «Попутчиков», и слова прорастали в мои сны. Еще немного – и я проснусь в его доме, в спальне с окнами на океан.
Ростик взял меня за руку, я выдернула ее.
Мы не заблудились. Несмотря на то что мобильная связь на территории резервации отсутствовала, навигатор в моем телефоне показывал направление к шоссе. Когда мы наконец оказались там, силы окончательно покинули меня. Я села на обочину, вытянув ноги, и закрыла лицо ладонями. Ростик попытался со мной заговорить, я промолчала. Он так хотел быть взрослым – значит, должен понять.
Попутка остановилась минут через тридцать ожидания. На лице старика-водителя читалось сомнение, однако в конце концов он сжалился над нами и, потянувшись рукой через сиденье, открыл пассажирскую дверь. «Нам нужно в Перлит», – объяснила я. Ему было не по пути, но он согласился подбросить нас до ближайшего городка, одного из районных центров резервации. Не имея других вариантов, мы с Ростиком забрались в машину. Вместо музыки водитель слушал записанную на компакт-диске кашляющую и задыхающуюся от полноты чувств проповедь какого-то пастора. Тот вещал о конце света. Я смотрела на проносящиеся за окном красный песок и желтые поля, укрытые тенями плоскоголовых гор.
Старик высадил нас возле «Бургер Кинга». Сначала я подумала, что это, наверное, какая-то шутка – «Бургер Кинг» посреди пустоши, – но потом заметила позади него несколько домов и автобусную остановку.
На парковке ресторана стояла одинокая красная фура. Мужчина в футболке «Рамонс» курил, опершись на ее капот, на его руках я разглядела выцветшие наколки с розами и черепами. Я велела Ростику подождать меня в «Бургер Кинге». Он, конечно, попытался возразить, но я, ведя его за предплечье к дверям ресторана, быстрым шепотом пояснила, что водитель фуры вряд ли откажет женщине, а вот паре – наверняка. После слова «пара» глаза Ростика заискрились, и я тут же возненавидела себя за это. Если бы за каждый повод ненавидеть себя в мои карманы добавлялась хотя бы песчинка, то я уже носила бы с собой все пески Аризоны.
У дальнобойщика не хватало двух передних зубов, и он совершенно не стеснялся этого. Я спросила, в какую сторону он едет, и выяснилось, что нам по пути. Однако ему требуется поспать несколько часов, сообщил он с долгим многозначительным взглядом. Я притворилась, что не поняла, и сказала, что буду ждать в «Бургер Кинге».
Ростик встретил меня сразу за дверьми. Потянув меня за руку, он указал на фотографии, развешанные по стенам ресторана, – выставку, организованную местным историческим обществом. Фотографии времен Второй мировой войны. Как свидетельствовали подписи под ними, жители этой резервации кодировали на своем языке сообщения армии союзников, чтобы их можно было безопасно передавать по телеграфным линиям.
– И все, что они получили в награду, – это «Бургер Кинг», – невесело посмеялся Ростик. – Да и то он не для них, а для туристов, которые срезают путь до Долины монументов, или для дальнобойщиков.
Мы грустно переглянулись при виде пустых столов. И тут меня осенила мысль.
Все это время я искала правду по другую сторону границы резерваций. А ведь события финала романа Фрэнки произошли здесь, в резервациях, значит, и правду следовало искать тут.
Я попросила Ростика положить нашу еду в бумажный пакет, а сама поспешила к дверям. Там, возле самой крупной фотографии экспозиции висела табличка, на которой были указаны адрес и телефон исторического сообщества, подготовившего выставку. Оно находилось здесь же, в Кайенте.
Историческое общество оказалось вовсе не обществом, а пожилой женщиной с тугими серебристыми косами. Она заведовала местной библиотекой и туристическим центром, которые занимали свободную комнату в здании полицейского участка. Все ее пространство было завалено книгами и буклетами. Когда я задала ей свой вопрос, дама сняла очки и промокнула уголки глаз кончиком носового платка. Она не помнила, находили ли в этих местах мертвых женщин двадцать два года назад. Мертвые женщины – это специальность тех, кто работает за соседней дверью. Но я не хотела иметь дело с полицией – после знакомства с Верой. Поэтому просто поблагодарила ее и уже повернулась к выходу, когда она вдруг окликнула меня.
– Вы можете полистать газетный архив за нужные вам даты. Газета тут всего одна – «Навахо-Хопи обсервер», – пояснила библиотекарь.
Я подумала, что она пустит меня к своему компьютеру, но дама взяла со стола ключ и, поднявшись со стула с легкостью, весьма неожиданной для женщины за восемьдесят, кивнула, велев следовать за ней. Мы вышли из здания, обогнули его с другой стороны, и там, с торца, я увидела три ступеньки, ведущие вниз, и ржавую дверь с навесным замком.
Густой спертый воздух архива – огромного подвала – пропитался запахом тлеющей бумаги. Женщина потянула за тонкий шнурок, и под потолком загорелась лампочка. Я ожидала увидеть хаос. Но передо мной стояли аккуратные ряды стеллажей. Она провела нас в самый конец зала и указала на табличку с надписью «1999», а затем удалилась. Мы с Ростиком послушали стихающий звук ее шагов.
– Ты на меня за что-то сердишься? – Ростик попытался поймать мой взгляд.
– Помоги мне. – Я кивком подозвала его к себе и указала на коробку на верхней полке, которую хотела достать.
– Черт, а они тяжелые.
– Ты бери август, а у меня сентябрь.
Мы разложили бумаги на полу и углубились в изучение архива.
– Я люблю тебя, – вдруг сказал Ростик, глядя куда-то в сторону.
Я не нашлась что ответить. Меня охватил жуткий стыд. Заслуженный стыд. Но сейчас было не подходящее для этого время. Я все исправлю, заглажу свою вину перед ним, только не теперь, когда мы приблизились к разгадке.
– Господи, все страницы слиплись. Ну кто так хранит бумагу? Или они сначала пончики ели, а потом немытыми руками газеты разворачивали?
– Ты думаешь, мы не можем быть вместе?
– Нужно поспешить. Наша попутка уезжает через час.
Угрюмо уставившись на кипу бумаг, Ростик принялся перекладывать их с места на место.
– Второе сентября – это нам подходит?
– А что там? Покажи. – Я пробежала по тексту глазами: – «Местными жителями найден белый мужчина…» Это мужчина, и к тому же живой. Нам нужна женщина.
– И как у тебя с женщинами?
– В августе – все глухо, но, может, они нашли ее тело позже?
– Мне кажется, ты должна на это взглянуть.
Он протянул мне газетную вырезку с фотографией. На ней была футболка. Красная, с эмблемой университета. В подписи к фото говорилось, что это футболка неизвестного мужчины, которого нашли с пробитым черепом посреди резерваций. По ней местные власти надеялись идентифицировать потерпевшего.
Та самая футболка парня из отеля «Конгресс». Парня, который сфотографировал Фрэнки
