и его подругу.
Три попутки, шесть телефонных звонков – и мы добрались до Перлита. Отсутствие сна давало о себе знать растекающимися контурами предметов и ощущением вакуума в голове, но я настроилась сразу ехать дальше – требовалось только забрать машину Ростика, припаркованную у полицейского участка.
Безымянный молодой мужчина, найденный охотником где-то в сердце резерваций, в долине между плоскоголовыми скалами, был жив до сих пор. Он находился в частной больнице в Фениксе…
Машина Ростика – точнее, то, что от нее осталось, – стояла на том месте, где мы ее бросили. Порезанные покрышки, изрешеченное пулями лобовое стекло. Мы не успели даже ничего сказать, как на пороге полицейского участка появилась Вера. А за ней, подняв ворот рубашки, чтобы защититься от налетевшей к вечеру песчаной бури, вышел Гамлет.
Когда Гамлет сажал Ростика в свою машину, я пыталась придумать какие-то объяснения, чтобы остановить происходящее. Но слов не находилось, да и перекричать яростную брань вряд ли получилось бы. Наверное, я предательница. Наверное, я была такой всегда: я просто беру у людей то, что заставляет меня почувствовать себя живой хотя бы на одно мгновение, помогает написать хотя бы одну строчку. Беру, а потом выбрасываю, как неудачный черновик. В этом мы с Фрэнки похожи. И он, и я оставляем за собой лишь выжженную землю.
Глава 8
Ночь кометы
Об этом не принято говорить среди критиков и поклонников. Может, потому, что это кажется наивным и легковесным, а может, из-за того, что это добавляет тексту какой-то другой смысл – идущий вразрез со скандальной репутацией романа и его автора, которая сложилась за два десятилетия, прошедшие после публикации. Но перечитывая «Попутчиков» во время вынужденных остановок на шоссе по пути к финальной точке своего маршрута, я впервые заметила, как много Фрэнсис Харт говорил о любви.
Сначала о любви к своей спутнице. Не прямо, не очевидно, но явственно, если читать между строк. Если знать его лично. Так, как знала его я. Это чувствовалось, когда он описывал ее тонкие запястья и смех. Первые недели путешествия, смятые простыни и ночные разговоры, шутки, понятные им одним, песни, мелодии которых говорили больше слов. Перечитывая эти главы, я испытывала ревность. А еще вспоминала его взгляд в те дни, которые провела у него дома. Иногда он присутствовал в моментах, проведенных со мной, но чаще находился во власти воспоминаний. Его спутница, кем бы она ни была и что бы ни приключилось с ней в дороге, до сих пор владела им.
Потом он признавался в любви к Джеймсу – своему пугающему и притягательному спутнику, в котором одержимость смертью переплеталась с невероятной жаждой жизни. Это была знакомая мне жажда: проникнуть под кожу другого человека, стать им, почувствовать мир так, как чувствует его он. Подобное я испытывала с Ирой. Ее жизнелюбие, ее сила, ее отчаянность – всего этого мне не хватало. Поэтому я написала роман от ее лица, позаимствовав восхитительную драму ее первой любви.
Ближе к финалу «Попутчиков» Фрэнсис все больше говорил о третьей и последней своей любви – к Аризоне. Поначалу я не могла ее понять и разделить. Это место казалось мне диким, неуютным и даже враждебным. Но чем дольше я находилась здесь, тем больше красоты открывалось мне в этих суровых пейзажах и пыльной дали.
Я глядела в окно, и в моей голове звучал голос Фрэнсиса, говорящий со всеми акцентами сразу:
Что значит побывать в каком-то месте? Ты побывал в нем, если видел его в окно? Если спал или ел там? За последний месяц мы ни разу не ночевали дважды в одной и той же кровати, не ели ничего, что приготовили бы сами, – если не считать сэндвичей с сухим сладковатым хлебом с заправки, которые я делаю для нас с Иззи, когда впереди не предвидится мотелей и закусочных. Нет. По-настоящему ты бываешь лишь в тех местах, которые заставляют тебя испытать что-то.
Я невероятно много прочел об этом маршруте и обо всех остановках, которые совершали на нем Нил и Джек. О людях, с которыми они говорили, о вещах, которыми они занимались. О видах, которые они наблюдали из окна. Я пересмотрел столько фотографий, прочертил столько синих и красных пунктиров на страницах атласов Америки, что, увидев все это впервые своими глазами, не испытал почти ничего. В жизни все выглядело мельче, уродливее, ничтожнее. Если дух Керуака и остался где-то на этих землях, то точно не на туристических остановках, отмеченных звездочками в путеводителях.
Но стоило мне свернуть с маршрута, как я ощутил его присутствие повсюду. Хотя, по иронии, именно здесь, на этих пыльных дорогах Аризоны, он, скорее всего, никогда не бывал. Он написал об Аризоне всего несколько строк. Она была лишь одной из точек на его пути в Калифорнию.
Но для меня это не так. Пустыня что-то пробуждает во мне. Желтый переходит в серый, потом – в красный. Мы проехали по руслу пересохшей реки; ее дно – нежное, розовое, с бороздками – напоминало нёбо. Ястребы расклевывали внутренности сбитого койота, отброшенного ударом на обочину. Рваные флаги на крыше запустелого ранчо бились на ветру. На перекрестке трех дорог стоял бездомный с картонной табличкой в руках: «Бог повсюду». Всю свою жизнь я прожил с мыслью, что бога нет, а потом увидел Аризону.
В закатном свете мы выехали в сторону места, о котором говорил Джеймс. У забора из колючей проволоки на обочине столпились черные угловатые коровы. Медленно жуя засохшую траву, они наблюдали за нами своими блестящими, почти человеческими глазами. Тут и там вдоль дороги попадались разрисованные неоновыми фломастерами кресты – отмечающие точки, где кто-то разбился насмерть. Я уже почти задремал, но меня разбудили слепящие огни патруля. Джеймс встретился со мной глазами в зеркале заднего вида. Ночь сомкнулась над нами. Последняя ночь. Ночь кометы.
Переночевав в раздолбанной машине Ростика, я вышла на трассу и поймала попутку. Так, перескакивая из машины в машину, из разговора в разговор, из одной истории о себе, придуманной и рассказанной незнакомцам, в другую, я пересекла Аризону – уже в который раз подряд за последнюю неделю. Мне казалось, что у меня нет ни прошлого, ни будущего, что я заперта в этом стеклянном шаре, только вместо искусственных снежинок у меня внутри – песок.
Дорога до Феникса заняла несколько часов. Ландшафт менялся стремительно: плоскоголовые горы, холмы, обвитые серпантином шоссе, поросшие исполинскими кактусами пустоши и, наконец, пустыня. Все это время я кожей ощущала то, о чем говорил в своей книге Фрэнсис: мне было страшно, но я хотела бы остаться в этих местах навсегда, потому что именно здесь чувствовала себя живой. И я снова могла писать. Я исписывала страницу за страницей взятых из мотелей блокнотов и купленных на заправках тетрадей, пересказывая все, что происходило со мной, все, что видела вокруг. Отчасти для того, чтобы оставить после себя хоть что-то, если не вернусь назад. Отчасти потому, что именно это и заставляло меня чувствовать себя живой после стольких лет, проведенных в чистилище собственных страхов. Я двигалась вперед, к финалу этой истории, каким бы он ни оказался. В голове без конца крутились слова, оброненные Фрэнсисом в том интервью, которое я посмотрела еще у него дома. В конце каждого хоть сколько-нибудь стоящего романа кто-то должен погибнуть. От этой мысли у меня учащался пульс и холодели руки.
К полудню я оказалась на тихой улице с малоэтажными жилыми домами, выкрашенными в персиковый цвет поверх шершавой штукатурки. Над голубой водой бассейнов дрожали миражи, терпкий воздух пах хлоркой и горячим асфальтом. Ничего необычного или неожиданного – типичная окраина типичного города. Я думала, что в финале моего квеста декорации будут темнее и страшнее. Но жизнь научила меня, что тьма способна укрываться даже в самых обыденных вещах. Например, на этой тихой улочке. Обернувшись, я осмотрела невысокий забор, открытые ворота и вывеску, на которой пастельно-зеленым шрифтом на лавандовом фоне значилось: «Вэлли Хоспитал».
Внутрь я проникла достаточно легко. Накануне по телефону я уже наврала с три короба администраторше, представившись дальней родственницей, которая разыскивает
