своего дядюшку, пропавшего без вести в Америке во время отпуска много лет тому назад. Так что теперь я просто напомнила о нашем разговоре и в качестве доказательства открыла на телефоне фотографию из отеля «Конгресс» с изображением парня, в котором мы с Ростиком опознали попутчика Фрэнки. Очевидно, здесь все знали о его красной футболке с эмблемой, потому что при виде снимка глаза ее загорелись: неужели у их безымянного пациента наконец нашлась родня? Спустя столько лет! Это походило на чудо. Я врала так вдохновенно, что на мгновение сама поверила в истинность своей легенды – о том, что после долгих лет поисков и утраты последней надежды напала на след. В конце концов, я имела право на это чувство, я заслужила его по́том, слезами и кровью. Чужими, не своими. Тем не менее происходящее и правда было сродни чуду, а также могло открыть тайну, которую все участники событий надеялись унести с собой в могилу.
Мне предложили пройти в палату. Я направилась по коридору, замечая серый потолок, потертую плитку на полу, серые стены с мотивационными постерами. «Господи, и кто только выбрал подобное для больницы?» – подумала я, когда на глаза мне попалась надпись: «Боль – это просто напоминание о том, что ты еще жив». Мы двигались дальше по бесконечному коридору, сопровождаемые гудением и миганием ламп дневного света. Шаги здесь звучали тише, а голоса – мягче. Но я не хотела встречаться глазами с обитателями аккуратных маленьких комнат с застеленными по-армейски кроватями и решетками на окнах. Не потому, что опасалась их, а потому, что боялась сама однажды оказаться в подобном месте.
Они не знали его настоящего имени, поэтому звали Джоном. Лечащий врач, парень моего возраста с подвижными черными бровями и пятном от протекшей шариковой ручки на кармашке халата, рассказал, что Джон прибыл к ним в 2003 году. Он изложил мне его историю, пока мы шли по коридору. Джона нашли в резервациях, без денег, документов и даже обуви. Сильно обезвоженного, с пробитой головой и исцарапанным телом. На нем не было ни шрамов, ни татуировок, ни украшений – ничего, что могло бы помочь в опознании. Кроме футболки. В больницу его привезли без сознания, в состоянии, близком к коматозу. Врачи очень надеялись, что он, придя в себя, сумеет объяснить, кто он такой и что с ним случилось, но неизвестный, очнувшись, впал в кататонию и не говорил вообще ничего. Стало очевидно, что повреждения его мозга носили более серьезный характер, чем врачи предполагали изначально. Пациента отправили на лечение в психиатрическое отделение, накачали бензодиазепинами, провели курс электросудорожной терапии, но лучше ему не стало.
Вскоре его перевели в другую больницу, где спустя некоторое время сильно сократили бюджет, уволили многих охранников и часть персонала. В 2001 году один из пациентов устроил резню, убил медбрата и двоих пациентов и ранил еще троих. Джон оказался в числе пострадавших – его ударили в живот осколком бутылки. Новость попала в местную прессу, и какой-то благотворительный фонд, взяв парня под свое крыло, оплатил его перевод и пребывание в «Вэлли Хоспитал», частной больнице с персиковым фасадом и искусственными цветами в больших вазах. Ежемесячно, в течение почти двадцати лет, на счет больницы приходил платеж за содержание Джона. Ему безумно повезло. Пребывание в «Вэлли Хоспитал» помогло ему достичь кое-какого прогресса. Впрочем, пациент так и не рассказал о том, кто он такой и что привело его в Аризону…
Врач приоткрыл дверь в комнату в самом конце коридора. Из единственного окна, затянутого танцующей на ветру бежевой шторой, сочился свет. Лучи падали на стол, за которым спиной ко мне сидел мужчина. Я видела только седой коротко подстриженный затылок и кончик карандаша, пляшущий по бумаге. Невысокая темноволосая медсестра, сидевшая рядом, гладила мужчину по руке и что-то очень тихо говорила ему на ухо.
– Доктор, он ее слышит? – прошептала я лечащему врачу, чтобы не тревожить пациента. – Понимает, что она ему говорит?
Доктор посмотрел на медсестру, нахмурившись.
– Кто знает. По крайней мере, это точно не вредит ему. Проблема в том, что у нас много пациентов и у персонала нет времени вот так сидеть с каждым. – Врач громко прокашлялся. – Элизабет, оставьте нас, пожалуйста. Разве сейчас не время обхода?
Заметив его, она быстро поднялась со стула и поспешила к выходу, бросив на меня осторожный взгляд.
– Джеймс? – произнесла я тихо и ласково, присев на краешек стула, на котором только что сидела медсестра. – Джеймс, это вы?
Я заглянула в его лицо. Если бы я не знала, что Джеймс получил травму головы и не разговаривает, то решила бы, что он просто поглощен своим занятием и не расслышал моего вопроса. В его лице не было ничего болезненного, у него не было никаких шрамов. Что бы ни случилось с ним в пустыне, оно не оставило на нем никаких следов. Внешних.
– Джеймс, вы слышите меня?
Он не ответил. Я взглянула на его пальцы, испачканные грифелем огрызка карандаша, на исписанные листки, лежавшие перед ним, часть которых сквозняк разбросал по серому ковролину. Он не писал слова или буквы – он рисовал звезды с длинными хвостами, сливавшиеся в строки. Я подняла глаза на доктора. Тот пожал плечами.
– Ничего, кроме звезд. Почти двадцать лет, каждый день. – Он грустно улыбнулся. – Иногда я думаю: может, он был астрономом? Или астрологом? Точно не астронавтом – тогда его узнали бы, слишком редкая профессия.
– Его нашли в девяносто девятом. В год кометы. Может, последним, что он видел перед травмой, была звезда с хвостом? – робко предположила я.
Доктор почесал затылок.
– Интересная теория.
В этот момент по системе звукового оповещения больницы его попросили подойти в сестринскую.
– Простите, – бросил врач и вышел из палаты.
Мы остались вдвоем. Я и Джеймс. Дьявол, которого Фрэнсис встретил в дороге. Порывшись в рюкзаке, я вытащила оттуда книгу. Даже не взглянув на меня, он продолжал рисовать звезды.
– Джеймс, я знаю, это вы, – сказала я, дотронувшись до его плеча. – Вы попутчик Фрэнсиса Харта.
В этот момент грифель сломался. Джеймс посмотрел на него будто невидящими глазами, взял другой карандаш и снова принялся черкать по бумаге.
– Расскажите мне, что случилось там, в пустыне, в ночь кометы. Напишите что-нибудь, если не можете сказать. Пожалуйста.
Джеймс замер.
– Я знаю, что Фрэнсис Харт – не тот, кем его все считают. Он чудовище, он психопат и убийца. Но вы должны рассказать мне, что произошло с Иззи там, в резервации. Мне необходимо знать это.
Он снова начал рисовать, на этот раз с такой силой, что грифель разорвал лист. Я поднесла к его лицу книгу.
– Посмотрите на него, как он улыбается с обложки. – Я показала ему портрет Фрэнсиса. – Только вы можете сделать так, чтобы ему досталось по заслугам.
Дыхание мужчины участилось. Схватив книгу, он стал рвать ее страницы, комкать в руках, засовывать их в рот и пытаться проглотить. Я вскочила с места и кинулась к двери.
– Помогите! – крикнула я в коридор и практически налетела на темноволосую медсестру, которая стояла прямо за дверью.
– Что здесь происходит? – резко спросила она.
– Ему плохо!
Она вбежала в комнату. Я за ней.
– Что вы сделали?
Джеймс бился головой о стекло. Медсестра подскочила к нему, но он оттолкнул ее с силой, и она упала на пол. Тут же поднявшись, женщина достала из кармана шприц и воткнула иглу в его предплечье. Он сразу обмяк. Под руку она довела его до койки, уложила и накрыла простыней. Снова прошептала что-то ему в ухо, и он закрыл глаза.
– Что здесь произошло? – Она повернулась ко мне, когда Джеймс отключился.
– Он узнал человека, который сотворил это с ним. Я показала ему фотографию, и он узнал его.
– Вам пора уходить! – прошипела медсестра, одарив меня испепеляющим взглядом. – Возвращайтесь туда, откуда приехали. Это все не ваше дело!
Я взглянула в ее лицо, и меня вдруг накрыло ощущение дежавю. Длинные темные волосы собраны в тугой пучок на макушке. Острый подбородок. Карие глаза. Угол челюсти и подбородка.
– Подождите, я вас знаю. Где я вас видела?
Она метнулась к двери.
– Вы… Вы…
– Охрана! Охрана!
На пороге тут же показался санитар.
– Выведите ее!
Он схватил меня за предплечье. Мне не хватило еще одного взгляда,
