Я не могу сунуть ни один из этих острых блестящих ножей в карман, не потревожив Сидни. Но я могу быть абсолютно уверена, что знаю, где они все находятся.
Если до этого дойдёт, я буду готова.
56. Люси
До знакомства с Сидни, когда мы были просто соседками по комнате, не имело значения, что она думает обо мне. Я видела, как эта симпатичная девушка приходит и уходит со своих занятий, изящно вписывается в интерьер или кивает в такт музыке, разучивая реплики для следующего представления театрального факультета. Конечно, она была загадкой, но я была в равной степени незнакома ей. Если я была ей безразлична или, что ещё хуже, не нравилась, то и пусть. Мы могли бы выбрать новых соседей по общаге на втором курсе, когда каждая нашла бы свой путь и друзей. Но потом, к моему удивлению, Сидни посмотрела мои фотографии в тот вечер и подружилась со мной, как будто мы всегда искали друг друга.
Когда я была её подругой, мне было важно, что она думает. Конечно, я не обращала внимания на мелочи — например, когда она дразнила меня по поводу находок в комиссионном магазине или когда её возмущало, что мне нравятся анчоусы в традиционной заправке для салата "Цезарь". Но по важным темам — тем, которые определяют, что ты за человек, — да, её мнение много значило для меня.
Когда я прислоняюсь к двери своего коттеджа, из груди вырывается рыдание. Я в ужасе от того, что реакция Сидни снаружи — её безразличие, то, как она променяла меня на Кейтлин, — означает, что её мнение обо мне пошатнулось. Плохо, что она злилась на меня за то, что я скрывала свою связь с "Ревери", но, по крайней мере, я это правда скрывала. Я не убивала Джеффа, и мне неприятно, что она может так подумать. Я не хочу её терять. Возможно, мне следует больше думать о том, что кто-то придёт за мной, чем о том, что подумает Сид, и маленькая, кипящая часть меня так и делает. Но мне нужно, чтобы Сидни поверила мне. Доверие друг к другу — это единственное, что поможет нам пройти через всё это.
Мне нужно доказать, что я никого не убивала.
Мой разум кружится, ища способы оправдаться, снова и снова цепляясь за слово "доказательство".
Доказательство.
Именно!
Может быть, мне удастся обнаружить какие-нибудь улики, спрятанные на месте преступления, которые укажут на мою невиновность? Может, у меня и нет инструментов криминалиста, но у меня есть то, чего здесь нет ни у кого другого: мой фотоаппарат.
Я переодеваюсь из пижамы и тапочек в толстовку, джинсы, две пары носков и кроссовки. Затем я надеваю ремень камеры на голову и шагаю обратно в снег, стараясь не подходить слишком близко к периметру коттеджа Джеффа, чтобы не стереть там все следы.
Снег хранит память о движениях в чётких следах ног и перемешанных полосах пыли: вот тут колени Сидни коснулись земли в нескольких метрах от двери хижины, вот отпечатки её ладоней, маленькие и чёткие.
Я фотографирую всё это точно так же, как с Нэшем.
Сидни вошла в свой коттедж в туфлях на гладкой подошве, её шаги стали длиннее, когда она выбежала обратно.
Мои шаги останавливаются рядом с отпечатками колен Сидни, она бросается из стороны в сторону, пока я пытаюсь ей помочь. Ещё один след, где я прошла мимо неё — с характерным отпечатком в виде звезды на каблуке каждого из шлёпанцев.
Вот дурацкие бутсы Кейтлин — каблуки оставляют на снегу острые выступы. В некоторых местах она идёт прямо по моим следам, будто вонзает кинжал прямо в сердце.
Все следы сходятся у входной двери, уходя внутрь домика, так что становится невозможно определить, где прошли чьи-то шаги. Из-за размытых краёв некоторые следы деформируются и разрастаются. Под всем этим лежат другие, менее отчётливые следы, которые, должно быть, принадлежат Джеффу. От мысли, что это были его последние шаги, его последние следы в этом мире, по коже пробегает холодок.
Что с ним случилось? Кто-то его задушил? С обездвиженной рукой и водкой с бенадрилом в организме ему явно было сложнее отбиваться от нападения. В таком состоянии для убийства Джеффа не потребовалось бы применять грубую силу. А это значит, что это мог сделать кто угодно.
От этой мысли я быстрее делаю снимки, мурашки осознания пробегают по спине, напоминая мне, что я здесь одна и беззащитная. Сфотографировав сцену со всех возможных ракурсов, я подхожу к коттеджу. Поднимаясь по ступенькам, я цепенею от страха. Хочется заставить себя войти внутрь и закончить начатую работу, но, пока стою у двери, сердце начинает колотиться всё сильнее.
Здесь такая пугающая тишина.
Прямо внутри лежит Джефф, его грудь неподвижна, сердце отказывается биться.
Я пытаюсь убедить себя, что уже видела его тело; конечно, я смогу заставить себя сделать это снова.
Но я не хочу.
Смерть преследовала меня годами, приходя за мной, за моими знакомыми, больными раком. За Костоломом, за Нэшем, а теперь за Джеффом.
Сколько всего я должна пережить, чтобы доказать свою точку зрения? Чтобы показать Сидни, что это сделала не я? Нет. Пусть в этом разбирается полиция, которая наверняка придёт за мной. А я защищу хрупкое существо внутри себя, с которого хватит.
Качая головой, я отступаю от двери. Я больше не хочу здесь находиться — ни в этом коттедже, не в этом ретрите. Блин, ни в Кэтскильских горах.
Раньше, когда я ничего не знала, я тупо возжелала этой поездки, бросилась навстречу судьбе с распростёртыми объятиями, пытаясь сбежать от своей жизни. Но сейчас я хочу вернуться, вернуться, вернуться. Сесть в шикарный автобус, уехать в Нью-Йорк и больше не вспоминать об этом месте. Вернуться в свою квартиру и в свою жизнь.
Я снова надеваю крышку объектива и спешу к своему коттеджу. В лесу устрашающе тихо. Он смотрит, ждёт. Дыхание просто вырывается из груди, а сердцебиение отдаётся в ушах.
В коттедже я дважды проверяю, заперла ли за собой дверь. Затем начинаю собирать свои сумки, убирая всё, что распаковала за последние несколько дней. Телефон заряжен не полностью, но я засовываю его в карман, как спасательный круг. Не знаю, как и когда мы выберемся отсюда, но мне надо быть готовой уехать, как только смогу.
Когда всё упаковано, я опускаюсь в изножье кровати и смотрю на бескрайний пейзаж с голыми деревьями и белым снегом. Кто-то там, снаружи, творит зло. Если я уйду, просто возьму самое необходимое и уйду отсюда пешком, доберусь ли я до города целой и невредимой? Или то, что случилось с Брентом, постигнет и меня тоже?
Я не готова это узнать, и невидимая нить верности, которая связывает меня с Сидни, по-прежнему обвивает мне сердце. Какие бы опасения у меня ни были по поводу её участия — глупые, говорю я себе, пытаясь подавить сомнения, — я не могу её бросить. Она не бросала меня во все самые трудные моменты моей жизни. У меня пока недостаточно информации, чтобы сорваться с места.
Дрожа, я закатываю рукава толстовки. Одежда, которую я надела ранее, защитила меня от глубокого холода, вызванного пребыванием на улице, потрясением и страхом. Но когда адреналин спадает, я понимаю, как здесь холодно. Когда я встаю с кровати и осматриваю обогреватель, оказывается, что он не работает — просто пустой экран, без прежнего обнадеживающего электронного свечения.
Электричество отключено, а урчащий желудок напоминает мне, что вся еда — в Логове.
Я разрываюсь между желанием переждать и пойти за помощью, но со вздохом встаю и, схватив сумку с фотоаппаратом, направляюсь к двери.
Безопасность коттеджа — иллюзия: пока придёт помощь, я могу замёрзнуть или умереть с голоду. Я не в восторге от идеи отъезда, но не могу здесь оставаться.
57. Кейтлин
— Как думаешь, Брент вернётся? — Сидни смотрит на меня со своего места у окна, и я отдёргиваю руку из-под кухонного крана.
Хлебный нож, который Джефф так часто таскал с собой, лежит на дне раковины, многообещающе поблескивая. Он влажный, но в остальном девственно чистый — должно быть, кто-то бросил его туда, не подумав. Представляю, какой он тяжёлый — гладкая, прохладная рукоятка, острое зазубренное лезвие.
