демонстративно держались непринуждённо, всегда имели доступ ко всему, чего только могло пожелать юное сердце, и охотно снабжали всех желающих сигаретами. Однако на вопросы о братстве отвечали уклончиво. Неизменная стереотипная фраза звучала так:
— Скоро ваши учителя расскажут вам всё, что вам нужно знать.
Чего мальчики знать не должны были: время от времени кто-нибудь из мужчин незаметно исчезал и через несколько минут уже сидел напротив Германа фон Зеттлера, докладывая ему.
Фридрих единственный не принадлежал ни к одной из этих компаний. Не потому, что никто не желал его общества, — совсем наоборот. Почти все наперебой предлагали ему то одно, то другое совместное занятие. Но каждый раз он вежливо, однако твёрдо отказывался — так что уже через три дня за ним прочно закрепилась репутация загадочного одиночки.
Большую часть времени Фридрих проводил с Хансом — приставленным к нему военным в форме. Этот человек, как и большинство его сослуживцев, воевал под командованием Германа фон Зеттлера. Они подолгу сидели в тени дерева и говорили о Германии и минувшей войне, и четырнадцатилетнему довольно скоро становилось очевидно, что умственно он превосходит Ханса. В ходе этих бесед Фридрих снова и снова умело вытягивал из мужчины важные сведения — с помощью ловких, косвенных вопросов.
Так было и ранним пятничным вечером, когда они сидели на ступенях главного дома, держа по стакану домашнего апельсинового лимонада.
— Если бы мне пару дней назад кто-нибудь сказал, что я буду изучать теологию, я бы наверняка счёл его сумасшедшим, — проговорил Фридрих задумчиво. — Но не меньшим безумием было бы думать, что горстки молодых людей с хорошим аттестатом и богословским образованием хватит, чтобы изменить расстановку сил внутри католической церкви.
Ханс понимающе улыбнулся.
— А кто сказал, что всё ограничится горсткой молодых людей? Вас пятьдесят… стоп, сорок девять, а через полгода придут следующие пятьдесят, и ещё через полгода…
Он резко оборвал себя и посмотрел в ухмыляющееся лицо четырнадцатилетнего.
— Ты этого не слышал, — отрезал он. — Если господин фон Зеттлер узнает, что я…
Фридрих успокаивающе похлопал его по плечу.
— Всё в порядке, Ханс. Я никому ничего не скажу. Значит, нас будет целая армия.
— Совершенно верно, любопытный молодой человек. Вы станете частью целой армии. Армии симонитов.
Фридрих сразу узнал, кому принадлежит голос за их спинами. Ханс испуганно вскочил.
— Господин фон Зеттлер, я не хотел, я… то есть…
— Всё хорошо, Ханс. Думаю, я немного поговорю с господином фон Кайпеном. Возможно, мне удастся хоть немного утолить его жажду знаний.
— Так точно, господин фон Зеттлер!
Ханс вытянулся по стойке «смирно», резко развернулся и строевым шагом удалился в сторону жилых бараков.
Фон Зеттлер опустился рядом с Фридрихом, который невозмутимо сделал глоток из своего стакана, и окинул взглядом просторную открытую местность, начинавшуюся примерно в пятидесяти метрах за бараками. Солнце садилось так стремительно, что, казалось, это движение можно было уловить невооружённым глазом. Точно водопад, оно низвергалось за горизонт, окрашивая его ровной оранжево-красной дымкой. Не отрывая взгляда от этого зрелища, фон Зеттлер произнёс:
— Моё детство осталось так далеко позади. Скажите, есть ли у человека в юности уже подлинное чувство красоты природы?
Фридрих серьёзно посмотрел на него.
— Моё детство тоже давно прошло, господин фон Зеттлер.
Взгляд старшего оторвался от горизонта. Долгое время они молча смотрели друг на друга, затем фон Зеттлер кивнул.
— Фридрих… ты позволишь мне так тебя называть?
Мальчик равнодушно кивнул.
— Хорошо. У меня такое чувство, что нам ещё предстоит провести вместе много времени и стать добрыми друзьями.
Если он и рассчитывал на какую-то реакцию, то ошибся. Фридрих продолжал смотреть на него с совершенно бесстрастным выражением.
— Завтра вы познакомитесь со своими учителями. Это мужчины и женщины, которым, как и мне, невозможно жить в поверженной Германии, зависящей от милости союзников и Советов. Они приведут вас к достойному аттестату и одновременно посвятят в наши идеалы. Благодаря им вы поймёте более глубокий смысл того, что мы здесь делаем. Как Ханс уже успел тебе рассказать, каждые шесть месяцев мы будем набирать новые классы. Наша цель — за ближайшие пять лет увеличить число учеников до трёхсот.
Фридрих нахмурился. Цифры не сходились.
— Пятьдесят за полугодие. Но тогда за пять лет получится пятьсот, — возразил он с едва заметным раздражением.
Фон Зеттлер сокрушённо покачал головой.
— Увы, на это рассчитывать не приходится. Сейчас, сразу после войны, число тех, кто готов отправить к нам сыновей, ещё велико. В ближайшие годы это изменится. Старые идеалы и позор проигранной войны будут постепенно забываться. Если через три-четыре года у нас будет прибавляться хотя бы по двадцать новых учеников за полугодие — мы вправе считать это успехом.
Фридрих задумчиво уставился на стакан, который держал обеими руками, затем с интересом взглянул на старшего.
— Новая школа, учителя, все служащие… это стоит целое состояние. У вас столько денег?
На этот раз пауза настала за фон Зеттлером.
Сколько я могу рассказать тебе уже сейчас, мальчик?
— Это весьма личный вопрос, — наконец ответил он. — Но я на него отвечу. Я, разумеется, не беден. Однако есть и ряд покровителей — в Германии и других странах, — которые поддерживают нас финансово. Скоро ты узнаешь больше. Сейчас ещё слишком рано.
— Вы хотите сначала посмотреть, как я себя поведу, и понять, можно ли мне доверять, — сухо констатировал Фридрих.
— Да, именно так, Фридрих.
Фон Зеттлер поднялся, взъерошил мальчику правой рукой светлые волосы и ушёл в дом.
Фридрих покрутил в стакане остаток лимонада и улыбнулся.
Они снова собрались в актовом зале. Было ещё совсем рано в эту субботу, и удушающая жара ещё не навалилась на поместье.
Пока товарищи шептались в ожидании будущих воспитателей, Фридрих погрузился в размышления. Если учителя приехали так рано, где же они провели ночь? Никто не видел их прибытия накануне вечером. К чему такая скрытность? Почему…?
Тут в помещение вошла группа во главе с Германом фон Зеттлером, и Фридрих вырвался из своих мыслей.
Их было трое мужчин и трое женщин. Они казались довольно молодыми и производили вполне приятное впечатление — за исключением бледного приземистого мужчины в маленьких никелевых очках. Он живо напомнил Фридриху тех типов в чёрных кожаных пальто, что несколько лет назад повсюду мелькали в Германии.
Фон Зеттлер дважды хлопнул в ладоши.
— Доброе утро, господа! Сегодня я представлю вам ваших учительниц и учителей.
