Начнём с дам…
Он поманил к себе молодую женщину — и сердце Фридриха подпрыгнуло. Ещё совсем недавно он считал девчонок величайшей ошибкой природы: всё, что доставляло настоящее удовольствие, казалось им либо слишком грязным, либо слишком глупым. Но в последнее время он с удивлением обнаружил, что существуют вполне определённые женские достоинства, которые могут быть весьма интересны. И у этой молодой женщины все эти достоинства выглядели совершенными. Узкое лицо в обрамлении каштановых локонов до плеч, мягкие карие глаза, стройная фигура, эти острые выпуклости под белой блузкой… Он почувствовал, как лоб у линии волос и щёки вспыхнули жаром, и с некоторым изумлением отметил, что творится с ним что-то совершенно необъяснимое.
— Самый молодой член преподавательского состава — фрау Эвелин Гаймерс, — объявил тем временем Герман фон Зеттлер. — Ей двадцать три года, и она будет преподавать немецкий язык, искусство и музыку.
Эвелин Гаймерс тепло улыбнулась мальчикам. При виде этой открытой, естественной улыбки по телу Фридриха прокатилась тёплая волна. Какая же она красивая, — подумал он. Невероятно красивая.
Эвелин Гаймерс отступила на несколько шагов, освобождая место для своей коллеги Хильдегард Мюллер. Полная светловолосая учительница географии с круглыми, слегка розоватыми «хомячьими» щеками выглядела по-матерински уютно. Фридрих напрасно вытягивал шею, пытаясь заглянуть за фрау Мюллер и снова увидеть Эвелин Гаймерс, — а фон Зеттлер уже представлял третью учительницу.
Хельга Петерс, двадцати девяти лет — как и фрау Мюллер, — была представлена как преподаватель английского языка. Латынь и религию брал на себя Дитер Кюнсвальд — худощавый, неприметный теолог, который, по словам фон Зеттлера, накануне отпраздновал тридцать восьмой день рождения. На его затылке уже заметно просвечивала кожа сквозь тонкие светло-русые пряди. Неприязненный тип в никелевых очках, как выяснилось, носил имя Йозеф Гильмейер, ему было тридцать пять лет, и именно ему предстояло обучать их математике и политике. Наконец, был ещё Герберт фон Бальтенштайн — в двадцать шесть лет самый молодой из учителей, которому поручили вести физику и экономику. Его мальчишеское лицо и длинные пряди тёмно-русых волос, падавшие на лоб, делали его ещё моложе.
Фон Зеттлер удовлетворённо оглядел шестерых воспитателей и снова обратился к мальчикам.
— Ректором новой школы назначается господин Гильмейер, — заявил он. — От меня он получил указание следить за тем, чтобы ваше воспитание велось с величайшей тщательностью и необходимой строгостью. Надеюсь, всем вам ясно: я не потерплю никакой расслабленности. Вы обязаны уважать своих учителей и повиноваться им беспрекословно. Неповиновение будет сурово наказано.
По его лицу было видно — он говорит совершенно серьёзно.
— Я не хочу вас запугивать, но успех нашего великого дела зависит целиком от вас. Именно поэтому железная дисциплина необходима. Мы поняли друг друга?
По опыту первого дня мальчики знали, какого ответа он ждёт, и потому почти разом гаркнули:
— Так точно, господин фон Зеттлер!
Фон Зеттлер с гордостью повернулся к учителям.
— Разве это не славные парни? Будущая немецкая элита — образец интеллекта и твёрдости духа! Дамы и господа, сделайте из них мужчин в духе нашего братства! Господин Гильмейер, прошу — вам слово.
Новый ректор вышел вперёд, заложив руки за спину. В круглых стёклах его очков отражался свет потолочных ламп, скрывая глаза почти полностью. Высокий — на тон выше, чем подобает мужчине, — голос неприятно отразился от стен.
— Я могу лишь присоединиться к словам господина фон Зеттлера, — произнёс он. — Я жду от вас уважения, дисциплины, прилежания и абсолютного повиновения. Если кому-то из вас это будет даваться с трудом — я найду решение. Можете не сомневаться: оно вам не понравится, но зато будет действенным.
Он выдержал короткую паузу и пристально оглядел мальчиков.
— Есть вопросы?
Тринадцати- и четырнадцатилетние переглянулись. Никто не поднял руку — никто не хотел выделяться. Гильмейер удовлетворённо кивнул и уже собирался повернуться, когда из рядов новых учеников раздался насмешливый голос:
— Прямо как в вермахте.
С быстротой, которой от такого приземистого человека никто бы не ожидал, Гильмейер резко развернулся на каблуке и сделал большой шаг к мальчикам.
— Кто это сказал?
— Я.
Парень сидел прямо перед Фридрихом — коренастый, выглядевший лет на шестнадцать, хотя, как и большинство, ему было всего четырнадцать.
Гильмейер прошёл между рядами и остановился возле его стула.
— Как ваша фамилия?
— Юрген Денгельман.
— Вставайте, когда я с вами разговариваю!
Юрген медленно поднялся и, ухмыляясь, огляделся по сторонам. Гильмейер терпеливо ждал, пока тот не выпрямился перед ним в полный рост. Затем без предупреждения отвесил ему звонкую пощёчину, от которой голова Денгельмана резко мотнулась в сторону. Щека мальчика мгновенно залилась ярким румянцем. Гильмейер пристально посмотрел на него и спокойно, почти шёпотом, произнёс:
— У вас есть ещё какие-нибудь смешные замечания, молодой человек?
Юрген испуганно опустил взгляд.
— Нет, господин Гильмейер!
— Прекрасно, что мы понимаем друг друга.
Мизинцем левой руки Гильмейер поправил никелевые очки и вернулся к остальным учителям. Вопросительный взгляд, который он бросил Герману фон Зеттлеру, тот подтвердил коротким кивком.
Фридрих ещё в тот момент, когда Гильмейер навис над Юргеном, понял, что последует дальше, — и потому пощёчина его не особенно удивила. Когда учителя вместе с фон Зеттлером покинули зал, Фридрих тут же утратил интерес к Юргену и вместо этого, с блестящими глазами, проводил взглядом Эвелин Гаймерс. В её манере двигаться было нечто завораживающее. Выпуклость, туго упиравшаяся в заднюю часть её узкой юбки, заставляла сердце выделывать кульбиты. Какая же она красивая, — снова подумал он и начал мечтать…
Когда кто-то ткнул его в грудь, он вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стоял Юрген Денгельман и красноречиво указывал на свою пылающую щёку.
— Ну что скажешь на это, фон Кайпен?
— Что? О чём?
— Да о том, что мы этому ублюдку Гильмейеру скоро устроим. Эту пощёчину он мне ответит. Можешь не сомневаться!
— Ты своим поведением буквально напрашивался, — холодно ответил Фридрих, поднялся и вышел вслед за учителями.
Когда дверь за ним закрылась, Юрген зло смахнул с лица прядь иссиня-чёрных волос и оглянулся на остальных.
— Этот фон Кайпен, похоже, решил подлизаться к учителям. Вот же подхалим
В ответ раздалось одобрительное бормотание. Юрген ещё буркнул себе под нос:
— Он мне с самого начала казался странным.
Ровно в восемь утра в понедельник мальчики стояли в просторном вестибюле школы.
Расстояние от интерната до главного дома составляло около двух километров, однако они по-прежнему
