Кирила Петрович пустился рысью к усадьбе своего соседа – и въехал прямо на двор.
В это время больной сидел в спальной у окна. Он узнал Кирила Петровича, и ужасное смятение изобразилось на лице его: багровый румянец заступил место обыкновенной бледности, глаза засверкали, он произносил невнятные звуки. Сын его, сидевший тут же за хозяйственными книгами, поднял голову и поражён был его состоянием. Больной указывал пальцем на двор с видом ужаса и гнева. Он торопливо подбирал полы своего халата, собираясь встать с кресел, приподнялся… и вдруг упал. Сын бросился к нему, старик лежал без чувств и без дыхания – паралич его ударил. «Скорей, скорей в город за лекарем!» – кричал Владимир. «Кирила Петрович спрашивает вас», – сказал вошедший слуга. Владимир бросил на него ужасный взгляд.
– Скажи Кирилу Петровичу, чтоб он скорее убирался, пока я не велел его выгнать со двора… пошёл! – Слуга радостно побежал исполнить приказание своего барина; Егоровна всплеснула руками. «Батюшка ты наш, – сказала она пискливым голосом, – погубишь ты свою головушку! Кирила Петрович съест нас». – «Молчи, няня, – сказал с сердцем Владимир, – сейчас пошли Антона в город за лекарем». Егоровна вышла.
В передней никого не было, все люди сбежались на двор смотреть на Кирила Петровича. Она вышла на крыльцо – и услышала ответ слуги, доносящего от имени молодого барина. Кирила Петрович выслушал его сидя на дрожках. Лицо его стало мрачнее ночи, он с презрением улыбнулся, грозно взглянул на дворню и поехал шагом около двора. Он взглянул и в окошко, где за минуту перед сим сидел Андрей Гаврилович, но где уж его не было. Няня стояла на крыльце, забыв о приказании барина. Дворня с шумом толковала о сём происшествии. Вдруг Владимир явился между людьми и отрывисто сказал: «Не надобно лекаря, батюшка скончался».
Сделалось смятение. Люди бросились в комнату старого барина. Он лежал в креслах, на которые перенёс его Владимир; правая рука его висела до полу, голова опущена была на грудь – не было уж и признака жизни в сём теле, ещё не охладелом, но уже обезображенном кончиною. Егоровна взвыла, слуги окружили труп, оставленный на их попечение, – вымыли его, одели в мундир, сшитый ещё в 1797 году, и положили на тот самый стол, за которым столько лет они служили своему господину.
Михаил Юрьевич Лермонтов (1814–1841)
Когда я была маленькой, на уроках в школе мы обсуждали тему «Космизм Лермонтова». Тогда я мало что поняла. Это пришло значительно позже. В фамильной усыпальнице Лермонтовых в Тарханах я вернулась к той детской мысли об особом взгляде на мир поэта, о его сложной и прекрасной судьбе.
Распря в семье будущего поэта началась до его рождения. Его бабушка Елизавета Алексеевна была против брака дочери Маши с отставным капитаном Юрием Петровичем Лермонтовым. Хотя это была любовь с первого взгляда. Во всяком случае со стороны Марии Михайловны.
Второй конфликт произошёл, когда у молодых родился сын. Случилось это в ночь со 2 на 3 октября 1814 года в Москве. В ту ночь разразилась страшная гроза.
– Мы назовём его Петром, – сказал Юрий Петрович, в чьей семье традиционно чередовались Юрии и Петры.
– Нет, – ответила Елизавета Алексеевна. – Мы назовём его Михаилом: так звали отца Машеньки.
Когда же установился санный путь и было решено вывезти младенца Михаила из Москвы, бабушка одержала третью победу. Отец хотел забрать сына в своё имение Кропотово в Тульской губернии, но Елизавета Алексеевна настояла на том, чтобы младенца повезли в её имение Тарханы в Пензенскую губернию. Так, разумеется, и сделали. И это была третья, но не последняя победа Елизаветы Алексеевны.
Брак, заключённый по страстной любви, оказался несчастливым. У Юрия Петровича появилась другая возлюбленная. Мария Михайловна, и так ослабленная, заболела чахоткой и умерла. Был ей двадцать один год. А её ребенку – два.
Казалось естественным, что сына заберёт отец. Но не тут-то было: и это была четвёртая, главная, победа Елизаветы Алексеевны. Она поставила перед небогатым зятем условие, что готова щедро тратиться на внука, дать ему блестящее образование, если внук останется с ней. И всё своё имущество она завещала Мишелю при условии, что зять не заберёт ребёнка. Что оставалось бедному (в обоих смыслах этого слова) отцу? Он был вынужден отдать сына тёще, чтобы обеспечить его будущее.
А между тем отец Лермонтова был вовсе не «бедным», если подразумевать под этим статус рода. В 1613 году его предок Георг Лермонт поступил на службу к русскому царю Михаилу Романову. В свою очередь его предком был Томас Лермонт, прозванный Рифмачом. Один из сыновей Георга Пётр изменил свою фамилию на Лермонтов. У него было два сына: Юрий и Пётр. С тех пор в роду Лермонтовых Юрии и Петры стали чередоваться.
Михаил (точнее, Елизавета Алексеевна) нарушил эту традицию. Отец рассказывал сыну о его шотландских корнях – Томасе Рифмаче. У юноши Лермонтова появилась строчка: «В горах Шотландии моей». А к Байрону Лермонтов относился как к старшему брату.
Миша остался у бабушки. Елизавета Алексеевна, верная своему слову, создала идеальные условия для его развития. Тарханы были великолепны: кругом большого дома располагался сад, спускавшийся к пруду. За ним виднелись гора и лес. Бабушка не только наняла внуку лучших гувернёров, но и поселила в своём имении нескольких сверстников Мишеля из числа детей родственников и соседей, чтобы ему было не скучно учиться.
Няня юного Лермонтова – немка Христина Осиповна – не знала русских сказок, как Арина Родионовна, но была очень чувствительна и пересказывала «Историю девицы Матильды», своего любимого романа.
Учителем французского был бывший сержант наполеоновской армии Жан Капэ. Английский преподавал мистер Вильсон. Науки давались Лермонтову легко, кроме того, он был очень музыкален, играл на скрипке, а ещё прекрасно рисовал и лепил из воска.
Жить розно и в разлуке умереть, —
напишет не успевший застать отца в живых Лермонтов.
В шестнадцать лет он остался круглым сиротой и узнал о завещании бабушки, лишившей его отца. Тяжело было смириться, но надо было учиться дальше. Лермонтов решил продолжать обучение в Петербургском университете. Там ему отказались зачесть два московских университетских года, да ещё и срок обучения увеличили с 3 до 4 лет.
Он писал своему близкому другу Марии Лопухиной: «Не могу представить себе, какое действие произведёт на вас моя великая новость: до сих пор я жил для поприща литературного, принёс столько жертв своему неблагодарному идолу, и вот теперь я – воин. Быть может, тут есть особая воля Провидения:
