Саша улыбнулся:
– Я отвечу вам, как и князю. Не-зна-ю.
Конец пятой частиЭпилог, состоящий из нескольких писем, посланных примерно одновременно, но во встречных направлениях
Рождествено, мая ** дня 1856 года
Дорогая Джейн!
Война закончилась, и я пишу тебе письмо из Рождествено.
Начинаю с приветов. Тебе привет от Льва Ивановича. В письмах он неизменно сообщал, что здоров и не тревожится за меня. Но поверь, Джейн, увидев его, я впервые пожалел о своей поездке. Лев Иванович полностью поседел и, как сообщила Марфуша (тебе от неё тоже большой привет), болел беспрерывно.
Слава Богу, сейчас он поправляется. К тому же ходят слухи, что Россию ждут большие перемены, может, даже освобождение крестьян. Эти слухи бодрят дядю не меньше моего возвращения.
Скоро в наши края вернутся Катерина Михайловна и Данилыч. Про Катерину Михайловну можно сказать в двух строках: она работала в госпиталях, сначала Севастополя, потом Симферополя. Там она вынудила двух воров подать в отставку, а третьего вынула из петли (на случай, если я слишком буквально перевёл идиому, – предотвратила его самоубийство), уговорила поработать несколько месяцев санитаром и лишь потом вернуться к этой идее[104].
У Данилыча приключений было больше. Как выяснилось, Катерина Михайловна, пока я лежал в Севастопольском госпитале, скрыла от меня, что в ту ночь, когда мы расстались, Данилыч был ранен и оказался в плену у французов. Они вытащили из него пулю и, видимо опасаясь, что он, чуть поправившись, взбунтует и уведёт всех пленных, поторопились отправить в Марсель.
Как бывает с твоими (да и моими) хандрящими соотечественниками, морское путешествие освежило Данилыча, восстановило силы, и он, уже когда корабль проходил Босфор, прыгнул за борт и благополучно добрался до турецкого берега. Там быстро поправился у знакомых армянских купцов и направился на Кавказ, уже по южному берегу Чёрного моря. По дороге он выдавал себя за поляка – добровольца турецкой армии.
Приблизившись к территории боевых действий, Данилыч сначала нашёл в горах нескольких беглых русских пленных. Вместе с ними создал небольшой отряд, с которым разгромил два конвоя с пленными и рабами, захваченными башибузуками. Одним словом, к стенам крепости Карс, осаждённой русской армией, он привёл уже чуть ли не полк, с обозом, артиллерией и знамёнами (конечно, трофейными).
Когда на Кавказе установилось перемирие, Данилыч за две недели добрался до Симферополя, привёл в порядок возок и двинулся в обратный путь. Это мне известно из письма Катерины Михайловны. Она передаёт тебе большой привет, Данилыч тоже.
Тебе привет от Карри – кажется, так ты называла Карагеза. Поверь, когда я захожу на конюшню, он ржёт, будто хочет спросить: когда же ты вернёшься? Он не обижается на тебя за ночную прогулку.
И напоследок о самом скучном – о моих приключениях. Собственно, их и не было вообще. Так как я получил несколько ран, то выздоровление проходило безобразно долго. Меня отправили из Севастополя в Симферополь. Там я узнал, что войска союзников смогли овладеть Севастополем, или, как говорили мне раненые моряки, «лишь Южную сторону захватили». Правда, при этом они плакали.
Как я понял, эта операция настолько утомила союзников, что воевать дальше они не хотели, да и наши не собирались. Поэтому я спокойно поправлялся, понимая, что для меня война закончилась, и не жалея об этом.
Пожалуй, единственным приключением для меня стала встреча в госпитале с Федькой, которого ты называла Тедди. Какое-то время он навещал меня и так смешил, что санитарам приходилось поправлять бинты. Потом и сам поселился в моей палате, с неприятным, но, по счастью, не смертельным ранением. Дальше все сложилось замечательно: он тоже выжил и отправился со мной в Симферополь, буквально на одной повозке.
Конечно же, мы о многом говорили: он – о войне, которую я почти не видел, я – о нашем чудесном путешествии. Он очень восхищался тобой. Честно сказать, Федька не всегда говорит о барышнях как джентльмен, но о тебе он говорил всегда благородно, лишь иногда смущая меня словами о том, как мне… (Зачёркнуто.)
Заговорили мы и о твоём приглашении. Я сомневался в том, что русскому прилично приехать в Англию так скоро после войны, но Федька быстро разрушил мои сомнения. Говорил он примерно так:
– Между Россией и Англией ссор уже не будет – теперь-то чего ссориться? Это как, бывало, в Корпусе – дуешься на брата кадета, подерёшься с ним на кулачках, умоешься, ну ещё взыскание получишь, глядишь – уже и друзья. Так будет и у России с Англией. Злились друг на друга, подрались. Они поняли, что без французов ничего против нас своей армией сделать не могут, а мы (тут Федька вздыхал) тоже поняли, что наш флот слабее. Значит, теперь мы надолго помиримся, а может, и подружимся.
И я после этого решил, что непременно побываю в Англии. Было бы очень хорошо… (Опять зачёркнутая фраза.)
Сейчас я занимаюсь с дядей. Он хочет, чтобы я уже этой осенью попробовал поступить в университет.
Дядя приглашает твоего папу, Лайонела и, конечно, тебя в Рождествено. Приезжайте. Я очень надеюсь, что это когда-нибудь произойдёт.
Джейн, я надеюсь, что непременно увижу тебя днём. Потому что… – Следующая фраза чуть было не оказалась зачёркнутой, но все же Саша зачёркивать её не стал. – Ведь ты все равно мне снишься.
Александр (Сэнди) Белецкий
* * *Освалдби– Холл, ** апреля 1856 года
В этом конверте были три письма
1. Дорогой Александр!
Прежде всего, хочу выразить Вам благодарность и восхищение. Это касается и Вашей поездки в обществе моей дочери, и причин, по которым Вы попали в плен под Севастополем. Тем более, я не вправе забыть важную услугу, оказанную Вами моей дочери во время вашей последней встречи, и причину, обусловившую эту встречу. Я рад, что первый русский, встреченный моей дочерью, оказался достойнейшим джентльменом.
Передайте привет Вашему уважаемому дяде и спутникам по поездке. С нетерпением жду Вас и Вашего дядю в Англии, буду рад принять Вас в Освалдби-Холле.
Всегда Ваш,
Фрэнсис Летфорд
* * *2. Здравствуйте, Александр. Спасибо за то, что Вы помогли моей сестре благополучно осуществить её удивительное путешествие. Зная характер Джейни, я предполагал, что ей было бы по силам проехать Россию от Финляндии до Крыма и самостоятельно, но благодаря Вам её путешествие оказалось комфортным и безопасным, насколько возможно.
Александр, я не сомневаюсь, что в ближайшее время Вы посетите Англию. Очень буду Вам признателен, если Вы привезёте мне… (Следуют названия нескольких экономических журналов и статистических отчётов по разным губерниям Российской империи и разным годам.)
Ваш, с благодарностью,
Лайонел Летфорд
* * *3. Саша, здравствуй.
Моё письмо, боюсь, будет короче твоего. Ты уже понял, что с моим папой и с братом все в порядке.
То, о чем они тебе сообщили вряд ли: Лал собирается в Оксфорд. Папа уходит со службы. Он оправился от ранений лишь к Рождеству, но раны по-прежнему напоминают о себе.
О других членах семьи. Крим прекрасно прижился в Освалдби-Холле. Правда, некоторое время мы с ним ссорились: он убегал в парк и приносил оттуда задушенных кроликов, и дважды – лис. Я попросила его больше не охотиться, и он слушается.
Дядя Генри, разоблачённый стараниями Лайонела (это долгая история, о ней проще написать повесть, чем рассказать в письме), так и не вернулся в Йоркшир после поездки в Крым. Мы даже не знаем, в Англии он сейчас или нет.
Тётя Лиз послала ему письмо, потребовав согласия на развод. В противном случае она пообещала придать огласке причину этого решения. Краткое письмо с согласием пришло несколько недель назад.
Тётя Лиз, наверное, останется с нами. Без мужа она не вредная, и даже немного поумнела. Недавно, будучи у нас в гостях, она призналась папе, что его дети получили неплохое воспитание.
На всякий случай два слова о некоторых общих знакомых. Мистер Сазерленд получил профессорскую кафедру в Эдинбургском университете и собирается исследовать, кроме своей любимой антисептики, ещё и возможность обезболивания в зубной медицине. Энн Кларксон удалось выходить, но называть её Клушкой даже за глаза все равно как-то больше не получается.
Ещё об одном человеке, который, сам того не зная, оказал нам немалую услугу – или, по крайней мере, это сделал его мундир. Мэрдо Кэмпбелл закончил войну капитаном, но недолго радовался миру – сейчас он с полком в Индии – как всегда, в самом пекле, хотя и написал Уне коротко: «Жарче, чем под Севастополем, не было и не будет». Завёл ли он себе запасной мундир, не знаю, но сомневаюсь. Сама Уна, как сестра офицера, не могла, конечно, оставаться служанкой, и сейчас собирается замуж за инженера-судостроителя из Глазго. Наверное, у неё будет своя горничная – после «Саут Пасифика» я могу представить себя в положении обеих. Кстати, о Глазго и о «Саут Пасифике»: он теперь ходит из Глазго в Австралию; говорят, Микки остался там навсегда – оказывается, это можно сделать и по доброй воле. Сержант Меткалф, твой тюремщик, демобилизовался и открыл в Йорке шоколадную торговлю, которая не разорится, пока жив мой брат…
