слушает учительницу. А учительница у них Баркан, и рассказывает она, что белые грибы будто бы поганые и что их не едят, а самые лучшие грибы — мухоморы. Катюшка хочет возразить Баркан. Раскрывает рот, а голоса у нее нет, и никто ее слов не слышит. Катюшке стыдно, она машет руками, объясняет, что Баркан вовсе не учительница и зря ребята ее слушают, но голоса все нет.
Катюшка знает, что если она выпьет воды, то голос у нее появится, голос пересох. Она выбегает из класса, за ней бежит Баркан и все остальные ребята… Катюшке хочется пить, в горле щекочет…
* * *
На повороте Румба фыркнула и остановилась. Кто-то схватил ее под уздцы.
— Кто такой?
Грохотов слез с телеги и старался в темноте разглядеть человека, остановившего лошадь.
— Вам что надо? Отпустите лошадь.
— Куда едешь?
— В Кулики, — ответил Грохотов, разобрав наконец, что перед ним командир-пограничник.
— С заставы?
— Да. А вы куда, товарищ командир?
— К вам на заставу. Поезжай, поезжай… Я думал, кто-нибудь из колхозников.
Лица командира Грохотов не разглядел. Уж очень было темно. Пограничник повернулся и хотел сесть в телегу, но удар по затылку лишил его сознания.
Катюшка проснулась от грубого толчка. Грохотов грудью навалился на ее лицо и крючком шинели оцарапал щеку.
— Андрюша!.. Пусти, больно… — запищала Катюшка.
Высвободив голову, она увидела наклонившегося над ней человека, он, схватив ее за волосы, нагнул… а дальше она ничего не помнила.
* * *
Анна Петровна Демьянова шла по дороге с дочерью Любой и поминутно ругалась.
Тщетно прождав до десяти часов Раису Семеновну Баркан, которая остановилась у них вчера, женщины забеспокоились и пошли на розыски.
— Тьфу ты, леший… в самую лужу. Будь ты проклят!..
— Ты смотри под ноги-то, — говорила отставшая немного Люба.
— Смотри, смотри, — ворчала колхозница. — Темень такая… куда ни смотри, все ночь…
— Мама, тут дорога на «Первомай» сворачивает.
— Не тут, дальше. Погоди-ка… Едет кто-то.
Женщины остановились. Навстречу им ехала телега. Когда она поравнялась с ними, Анна Петровна окликнула:
— Товарищ, товарищ!..
Человек не отозвался и проехал мимо.
— Чего это он? Пьяный, что ли?
— Мам, это военный, а в телеге у него другой лежит. Я видела.
— Ну, видела — и ладно. Некогда, значит, с нами разговаривать. Пойдем.
— Куда мы дальше-то пойдем?
— На заставу. Надо заявить. Может, она там осталась. Работала дотемна и задержалась.
— Там вечеринка сегодня. Демобилизованных провожают, — вставила Люба.
— Ладно. Не отставай…
— Пошли бы завтра утром… — ворчала Люба.
— Молчи. Человек, может, заблудился… А чтоб тебя! Опять в лужу… — ругалась Анна Петровна. — Ну, шагай, шагай. Теперь до заставы близко.
Женщины прибавили шаг. Вдруг Анна Петровна споткнулась и чуть не упала.
— Тьфу! Леший! Чего это? Господи, никак человек! Люба, зажги фонарь.
Девушка достала спички и чиркала одну за другой. Спички не загорались, отсырели.
— Скорей. Ну, чего ты копаешься?
Наконец спичка зашипела и загорелась.
Пряча от ветра огонек, Люба с трудом зажгла фонарь.
— Свети. Девочка какая-то…
Анна Петровна перевернула неподвижно лежавшую девочку.
— Мать пресвятая! Катюшка Никитина. Что ты, Катя! Катя… голубушка…
— Живая? — спросила дочь.
— Живая? — спросила дочь.
— Живая. Катя! Доченька, что с тобой? Очнись, ясынька. — Придерживая Катюшку за голову, Анна Петровна почувствовала под рукой что-то липкое.
— Чего-то голова мокрая… Ну-ка, свети. Кровь.
— Убили? — испуганно вскрикнула Люба.
— Молчи. Бинтовать надо. Давай чего-нибудь. Да вон юбку рви, нижнюю-то… Скорей, что ли, да не жалей, — торопила она дочь.
Пальцы девушки не слушались.
— Я не жалею… крепкая.
— Держи ее. Фонарь-то поставь, — командовала Петровна. — В кружках санитарных занимается… тоже… Руки-то чего трясутся. Дай-ка.
Одним взмахом она оторвала кусок юбки и принялась бинтовать, приговаривая:
— Что ты, ягодка? Кто тебя так изувечил? Катюша! Водички бы надо… Ах ты, горе…
Катюшка открыла глаза и застонала.
— Больно, девочка? Катя! Это я… Анна Петровна. Узнаешь меня?
— Тетя… мухоморы не едят… — прошептала Катюшка и снова закрыла глаза.
— Катя! Чего она сказала? Забылась опять. Люба, неси фонарь. На заставу пойдем. Ближе. Помоги-ка.
Анна Петровна взяла девочку на руки.
— Она как перышко. Свети, чтоб не споткнуться. Девочка моя, бедная.
Так они шли с километр. Руки у Анны Петровны устали. Неожиданно навстречу им из темноты вынырнула Валя Никитина.
На границе
Получив боевое задание отправиться в секрет к болоту, Яковенко вернулся в ленинский уголок, снял тело пулемета со станка, взвалил его себе на плечо и, скомандовав остальным, вышел во двор. За ним выстроился расчет: помощник наводчика, наблюдатель, или дальномерщик, и двое подносчиков патронов. Во дворе к ним подошел командир с третьим подносчиком, у которого в руках были коробки с лентами.
Жуков выслушал задание и сейчас же повел отделение.
Шли быстро. До границы было километра три.
— Пожалуй, на поезд опоздаешь, Яковенко, — сказал его помощник, тащивший на себе станок пулемета, или, как его называли красноармейцы, «жилетку».
Яковенко не ответил. Он совершенно забыл, что через несколько часов ему нужно ехать.
Сзади кто-то споткнулся.
— Подбирай, что нашел, — пошутил Жуков.
— Своего не бросай, пригодится… — в тон командиру сказал наблюдатель.
Послышался смех.
— Тише… — прекратил разговоры командир. — Сколько пружину натянул? — спросил он наводчика.
— Пять с половиной килограммов, — ответил Яковенко.
Пограничники вышли из лесу, остановились. Жуков оглянулся и шепотом приказал Яковенко:
— Давай через кусты на место. Смотри, чтоб весь бугор был как на ладони. Окопайтесь. Я до Гришина сбегаю. Шагай…
Командир ушел. Яковенко махнул свободной рукой и пошел через кусты. Пулеметчики спустились в ложбину. Под ногами захлюпало. Пройдя метров триста, они стали подниматься на высоту и скоро пришли на место.
— Станок, — приказал шепотом Яковенко.
Быстро установили пулемет на станок. Подкопали колеса. Подносчики принесли мокрый дерн для локтей. Лопатой срезали несколько веток и воткнули их по бокам. Наблюдатель отполз вперед и долго вглядывался в темноту.
Высота, где спрятали в секрете пулемет, была очень удобна. Кругом на расстоянии двух километров не могла укрыться ни одна цель. Даже ночью, переходя границу через лежащие по бокам высоты, враги неизбежно попадали на фон неба. Лощина тоже простреливалась вся.
Послышались два характерных металлических щелчка. Это Яковенко зарядил пулемет для автоматической стрельбы. Подозрительного вокруг ничего не было, наблюдатель отполз обратно. Яковенко лежал, держась за ручки, и примерялся к еле заметным ориентирам. Его помощник прилег рядом и крутил маховичок подъемного механизма.
— Много. Чуть назад… так, — прицеливаясь в звезду, говорил Яковенко. — Проверим еще. Крути. Назад. Стоп. Хорош. Сколько вышло?
— Полтора оборота.
Подносчики устроились сзади в кустарнике.
— Курить охота.
— Ни-ни…
