это вам не шутки, даже если к шпилю поставлено много матросов. Запев чередовался с припевом, который все повторяли хором, скрипели вымбовки, когда мы на них налегали, лязгали железные стопоры шпиля, не дававшие ему вращаться назад, а толстенный мокрый канат с тяжёлым якорем на конце медленно, с трудом поднимался из воды, скрипя от натуги… Когда мы наконец подняли якорь и поставили паруса, пробило восемь склянок, четыре часа дня. Весь день мы проработали без передышки. От усталости меня мутило, голова разламывалась. И Франческо так вымотался, что даже говорить не хотел. Встал у фальшборта, вытер с лица пот и тупо уставился на воду. Я тихо сказал ему:
– Всё, теперь выучим английский язык. Заговорим, как на своём родном.
Он поглядел на меня с отчаянием:
– Серджо, что теперь с нами будет? Мы же тут пропадём!
– Может, и не пропадём, – ответил я без особой надежды. – Главное – самим не лезть в петлю.
Боцман Боу схватил нас за плечи своими железными ручищами и пихнул к концу, который нужно было вытянуть и закрепить. В моей голове опять зазвенело, и палуба закачалась перед глазами – но деваться было некуда. Мы с Франческо ухватились за конец вместе с другими и стал вытягивать. Хотя врать не буду – мне очень захотелось развернуться и со всей силы дать этому боцману по его широкой физиономии разок-другой, чтобы обращался с нами повежливей. Один новичок так и сделал, только ударить боцмана не успел: сам получил от него такой удар, что отлетел и упал на спину, задыхаясь. Кое-как встал и вытер кровь с губ. Боцман даже не стал ждать, когда он отдышится, схватил его за шиворот, вернул на место и огрел линьком. Вообще-то в другое время нападение на боцмана могло бы стоить этому парню жизни. Это сегодня ему сделали скидку на то, что он новенький.
Я вспоминал два наших прошлых корабля и невольно сравнивал. Сразу бросалось в глаза, что здесь много муштры, бестолковой суеты и разных мелких правил, за выполнением которых следят строже, чем за качеством работы. Свои вещи в жилой палубе надо было держать не в чём попало, а в парусиновом мешке строго определённых размеров и формы: длиной три фута, с круглым днищем диаметром один фут. Нам пригрозили поркой, если мы не приведём свои мешки в порядок к завтрашнему дню, так что мы занялись этим в первую же свободную минуту на «Бирмингеме» – и обнаружили мешок Роберто. Вербовщики, которые схватили нас на улице, забрали и все вещи, которые мы несли с собой. Бандиты, бандиты, а работают аккуратно…
– Ну вот, Роберто остался без вещей, бедняга, – посочувствовал Франческо.
– Зато он свободен как ветер, – проворчал я.
Франческо тяжело вздохнул:
– И что с его вещами делать?
– Сложу к своим. Бог даст, когда-нибудь ещё встретимся с ним – обрадуется.
Мне не хотелось рыться в вещах Роберто, но всё-таки пришлось разобрать его мешок, чтобы уложить всё по-новому. Там оказался обычный матросский набор – одежда и всякие мелочи. Не было ни табака, ни амулетов, которые найдутся почти у каждого матроса. Только несколько красивых раковин. Я поразглядывал эти раковины, завернул каждую в тряпицу, чтобы не сломались, и уложил со своими вещами. От их вида меня взяла тоска. Не вязались они с тем, что нас сейчас окружало. Такие раковины можно подарить девушке – или привезти домой, чтобы напоминали о прошлых странствиях… Я сложил всё как следует и потуже завязал свой мешок узлом, которому меня научил Роберто. Пока Роберто был рядом, я чувствовал себя как за каменной стеной – он всё знал и ничего не боялся. А теперь нам предстояло всё решать самим.
В восемь вечера судовой колокол отбил восемь склянок, и сразу после этого раздался пронзительный свист боцманской дудки: всех вызывали наверх. Мы помчались на палубу – проверять крепления и узлы, втугую обтягивать паруса… Только когда это было сделано, нам с Франческо удалось немного поспать.
Я заснул, едва закрыл глаза. Мне приснился ночной портсмутский рейд, огни прибрежных зданий, силуэты кораблей над тёмной водой, стук вёсел в уключинах[43] и тихий плеск. Шлюпка медленно приближалась к высокому судну. Его корпус был обшит тёмным деревом. Мы подошли к нему со стороны кормы. Окна кормовой надстройки приветливо светились жёлтым, а над ними, в окружении замысловатой резьбы, я разглядел рельефное имя корабля: «Морской ангел» – и с изумлением поглядел на Роберто, сидевшего напротив меня. Он едва заметно усмехнулся. Его глаза блестели от удовольствия, как будто он нашёл то, что давно искал…
Нас разбудило пение посыльных с вахты: «Во славу Господню, семь миновало, пройдёт и восьмая. Аминь!» Мы с Франческо соскочили с коек и помчались наверх, боясь опоздать. Уже стемнело. Раздались команды, которых я не понял, – но посмотрел на паруса и сам по ходу работы сообразил, что нужно делать. Когда паруса привели в порядок, мы встали по местам, глядя вперёд и ёжась от промозглого норд-оста, который свистел в снастях. До чего же унылые и холодные ночи в этих северных широтах… Я спросил:
– Франческо, ты что-нибудь слышал про корабль «Морской ангел»?
Франческо помотал головой и недоумённо пожал плечами:
– Нет. А что это за корабль?
– Не знаю.
Он растянул рот в белозубой улыбке:
– Ты говоришь прямо как Роберто! – Помолчал и прибавил: – Эх, как всё-таки жалко, что Роберто не знает, где мы. Ну, может, догадается? Вот бы он нашёл этого капитана Эскаланте, а тот вытащил нас отсюда!
– Только капитан Эскаланте теперь и сможет нас отсюда вытащить, – проворчал я.
Хотя, если он существует, что-то не слишком спешит всем помогать. Да и вряд ли существует. Нам сейчас тоже не до сказок. Угодили в плавучую тюрьму, и деваться некуда – придётся либо привыкать, либо отправляться на тот свет. Туда англичане нас отправят в любой момент, за ними не заржавеет – но это всегда успеется. Я бы пока задержался.
На следующее утро, в смертельную рань, едва послышались звуки боцманской дудки, все кинулись бежать наверх, как полоумные. Да уж, испанцы или голландцы так спешить не станут, даже на пожар. Мы с Франческо тоже помчались что есть мочи – и правильно сделали. Вскоре я узнал, что на «Бирмингеме» матросу, прибежавшему по сигналу последним, полагалась порка. То есть каждый аврал мог закончиться для кого-то минимум дюжиной ударов девятихвостой кошкой.
Холод стоял собачий, сыпал мелкий дождь, но ежедневной уборки это не отменяло.
