тот раз ещё мало кого наказали. Позже случались дни, когда у боцмана уставала рука от кошки, и его заменяли помощники, а палуба возле грот-мачты вся покрывалась кровью, как пол на скотобойне.
Клянусь, если бы на «Бирмингем» напали пираты, я бы их с удовольствием поддержал. Только они не нападут – пираты же не дураки и не самоубийцы нападать на военные суда… Я стоял, слушал барабанную дробь, удары плети и сдавленные стоны очередного матроса и думал, как бы нам поскорее сбежать отсюда. Чем дольше я находился здесь, тем сильнее ненавидел и англичан, и их порядки, и своё проклятое невезение.
Руджеро относился ко всему спокойно, а Франческо думал о том же самом. Как только выдалась свободная минутка, он подошёл ко мне и горячо зашептал:
– Давай сбежим отсюда в Плимуте! Куда угодно!
– Тихо! На месте разберёмся.
Если бы кто-нибудь услышал и понял, о чём мы говорим, нам бы попало по первое число за такие разговоры.
Теперь мы с Франческо старались работать как можно лучше, чтобы не схлопотать наказание, и с нетерпением ждали остановки в Плимуте. Но, когда пришли туда, лишний раз убедились, что находимся на корабле на положении рабов: на берег нас не пустили. Никого из матросов не пустили на берег – чтобы не сбежали.
Конечно, нас не имели права силой удерживать на судне, это же не тюрьма, а мы не заключённые. Но всё, что мы могли тут поделать, – это подать жалобу морскому начальству на берегу. Когда-нибудь потом, задним числом. Вот так, хоть плачь, хоть смейся… Королевские чиновники выбрасывали такие жалобы не читая. Стало быть, выходило, что мы всё-таки в тюрьме.
Когда мы это осознали, то разозлились не на шутку. Начали выдумывать, что предпринять, чтобы обмануть начальство и сбежать, несмотря на риск и все запреты. У нас родилось несколько планов, один безумнее другого. Руджеро заметил, что нам неймётся, догадался, в чём дело, и коротко посоветовал:
– Не дурите! Пока терпите. А потом всё как-нибудь образуется.
Мы подумали-подумали да и послушались его. Перестали дёргаться, смирились… От этого сразу полегчало, хотя и унижения никуда не исчезли, и кучу тупой работы за нас делать никто не стал. Но хотя бы мы сами прекратили себя изводить попусту. Может, и хорошо, что мы тогда не попытались сбежать. У нас ничего бы не вышло – пропали бы ни за что, да и всё.
К тому же мы брали пример с Руджеро: вот кому больше всех приходилось себя перебарывать. Спросите, почему? Да потому, что он привык ругаться, как тысяча чертей, а тут это было строго запрещено. Мы видели, чего ему стоило сдерживаться, – но всё-таки он справлялся, его ни разу не наказали за брань. Только по вечерам, забираясь в койку, отводил душу – но беззвучно. Я пару раз прочитал по губам…
Так началась наша жизнь на «Бирмингеме». Работа на износ, учения на износ, регулярные наказания, на которых необходимо было присутствовать, и хорошо, если не в качестве жертвы, множество правил, которые необходимо было выполнять… Бесконечные «Да, сэр!», «Есть, сэр!», «Будет сделано, сэр!», «Благодарю вас, сэр!», необходимость каждую минуту помнить, кто ты – и кто перед тобой, чтобы не забыть уступить дорогу, отдать честь, правильно обратиться… За малейшее неуважение к начальству здесь наказывали куда суровее, чем за ошибки по службе. Особенно за этим следил Эдвардс, первый помощник капитана, бесцветный круглолицый тип с монотонным голосом. Вообще, должен вам сказать, что моряки на этом корабле были не ахти какие, несмотря на бесконечную муштру. Наш Роберто дал бы фору всем здешним марсовым. Оно и понятно. Вот, казалось бы, чего стоило тому же боцману хоть раз взять и спокойно объяснить матросам, как и что надо делать? Наш боцман Дюнсте со «Святого Христофора» так и поступал, хотя тоже дрался будь здоров… Но боцману Боу такое даже в голову не приходило. Он настолько привык решать все вопросы кулаками и линьком, что почти разучился разговаривать. Если что шло не так, он или сам показывал, как надо, или бил.
Никакого просвета, скажете вы? А я отвечу, что человек ко всему привыкает. Может, это и страшно звучит, но это так. В ту осень, когда мы стояли в Плимуте и не могли сойти на берег, я понял, что к начальству, к идиотским правилам и к ежедневным зверствам, от которых никуда не деться, надо относиться как к плохой погоде. Защищаться по мере сил и не обращать внимания – по возможности.
После недолгой стоянки в Плимуте «Бирмингем» отправился ловить французов: Англия тогда воевала с Францией. Плавание оказалось не слишком удачным, затяжная непогода едва не вынудила нас вернуться в Плимут. Мы кое-как перетерпели шторм и нашли одного француза. Пустились за ним в погоню, но он удрал. Потом захватили другого, он сдался сразу, без боя. Мы повели его в Плимут, но снова разыгралась буря, он воспользовался этим и оторвался от нас.
Помните, я говорил вам про Дональда, которого сразу не взлюбил наш боцман? Корабельная жизнь быстро свела беднягу в могилу. Он еле-еле тянул лямку, пока его не наказали за то, что он замешкался во время уборки парусов. Он получил три дюжины плетей и после этого не оправился – стал кашлять кровью и сгорел буквально за несколько дней. Ещё трое погибли во время бури, сорвались с рея – один разбился о палубу, а двое других упали в море и утонули.
Во время осенних бурь мы оценили морские качества капитана Рейнольдса. Их у него попросту не было. В законах и правилах он отлично разбирался, а вот в морском деле мало что понимал, за него всё делали помощники, штурман…
А весной 1692 года мы пошли на Ямайку, в Порт-Ройал, – там находилась английская колония. Английские власти направили туда эскадру, чтобы приструнить французов, и мы должны были к ней присоединиться.
Когда я узнал об этом, был на седьмом небе от радости! Передать не могу, как нам осточертел этот «Бирмингем». Но сбежать с него мы пока даже и не пытались – куда? Плимут был нам совсем чужим. А Порт-Ройал – другое дело, там же моя Кармела! Я был уверен, что она не забыла меня и сумеет спрятать нас с Франческо от англичан. Всё, что от нас требовалось, – это уйти с корабля и разыскать её.
X. Кингстон
Во время долгих стоянок надо время от времени перепускать якорный канат, иначе он перетрётся.
