Даже самые прочные снасти в конце концов приходят в негодность, даже самое крепкое дерево гниёт или рассыхается, даже самая лучшая парусина рвётся… А с моряками море делает то же, что с канатами, деревом и парусиной. Море изнашивает тело и душу, перетруждает впечатлениями, страхом, работой без отдыха, бессонными ночами. Особенно остро это чувствуешь, когда подолгу не расстаёшься с ним. Если моряк месяцами не ступает на берег, морская соль словно пропитывает его душу насквозь, разъедает, как кожу на ладонях. И тогда в его глазах появляется выражение, которое не спутаешь ни с чем: он смотрит на море так, словно сам понемногу становится его частью. Так и есть. Море действительно открывает моряку свои тайны, но берёт за это высокую цену – жизнь. И даже если моряк уедет далеко, туда, где не шумит прибой и не кричат чайки, море будет владеть его памятью до последнего дня…
Нет, конечно, есть и такие, кого море дубит, как кожу. Они с годами только твердеют и грубеют от соли и ветра и становятся настоящими морскими волками – вот как наш Руджеро, не боятся ни жары, ни холода, ни качки, ни боли, ни усталости, ни смерти. Про таких англичане говорят: «Волосы – лини, кровь – смола».
Хотелось бы похвастаться, что нам с Франческо тоже всё нипочём, но лукавить не буду – мы не такие. Мы из тех, кого море рано или поздно изотрёт, как канат, истреплет ветрами, солнцем и солёными брызгами, как паруса… После нескольких месяцев службы на «Бирмингеме» нам казалось, что «Валенсия», «Святой Христофор» и солнце далёкого Виареджо были в какой-то другой жизни. Море не закалило нас, нет. Оно просто внушило нам, что когда-нибудь всё кончается. На этом корабле мы были как снасти, которые рано или поздно отслужат свой срок и порвутся – и тогда их заменят новыми.
Мы остановились на островах Зелёного Мыса. На берег нас опять не пустили, и нам оставалось только смотреть с корабля на сочную зелень, на склоны гор, на город вдали… Ребята в тот день желали капитану много хорошего. Впрочем, чтобы команда не взбунтовалась, местным торговцам и портовым шлюхам разрешили подняться на корабль, так что он на день превратился в смесь рынка и дешёвого притона.
А потом начался долгий океанский переход. Однажды, после очередных изнурительных учений, Франческо в изнеможении привалился к фальшборту. Вокруг его глаз залегли тёмные круги.
– Серджо, я больше не могу. Как мы дотянем до берега? Как ты думаешь, дотянем?
– Бог даст – дотянем. Надо дотянуть.
– Мне иногда не верится…
До Порт-Ройала оставалось ещё месяца два, при благоприятной погоде и удаче. Вокруг был океан, а у нас с Франческо началось то, что англичане в шутку называют «shore fever», береговая лихорадка – нестерпимое желание сойти на берег. А ещё у нас началась цинга, уже безо всяких шуток. Не стану вам жаловаться, просто скажу, что морская служба требует хорошего здоровья, а если его нет, превращается в сущий ад. И добавлю, что на «Бирмингеме» не было ничего хуже, чем захворать или просто поддаться усталости. Стоит раз дать слабину – и всё, пиши пропало. Мы с Франческо держались как могли. Перед нашими глазами всё ещё стояли те двое, которых запороли до смерти за то, что они ослушались приказа, отказались работать. Я до сих пор уверен, что они вовсе и не собирались бунтовать, просто страшно устали – цинга, муштра, тяжёлая работа… Но для начальства это выглядело как неповиновение, то бишь как бунт. Первый помощник капитана, Эдвардс, настаивал на самом строгом наказании для провинившихся – и, конечно, добился своего. В итоге один матрос умер в лазарете, куда его унесли без сознания, а второй отдал Богу душу прямо на решётке люка у грот-мачты. Когда его отвязали и положили на палубу, он не дышал. Плеть разодрала его спину так, что кожа свисала с неё лоскутьями, открывая рёбра, а палуба вокруг вся была в крови. Франческо смотрел на это бело-серый, как парусина, а когда всё закончилось и нам разрешили разойтись, кинулся к борту, и его вывернуло наизнанку. После этого он подставил лицо ветру и долго стоял, глядя на величавые горы белых облаков, стоявшие над горизонтом. Его губы дрожали, а глаза блестели.
– Ну уж нет. Я так умереть не хочу! Давай пообещаем друг другу, Серджо, что из кожи вон вылезем, но доплывём!!! – Он сжал кулаки до белизны в костяшках. – Вот хотя бы за этих двоих доплывём! Только скажи мне, какого… какого чёрта их не могли просто повесить и не мучить?! Это же не по-христиански!!! – воскликнул он, разумеется по-итальянски, и заплакал.
Корабли, на которых девятихвостая кошка не выходила из употребления, англичане называли «hell ship» или «bloody boat»[45]. Нам с Франческо казалось, что для «Бирмингема» это самые подходящие слова, по крайней мере, до тех пор, пока тут служит этот кровопийца Эдвардс. А просоленные матросы из нашей команды, у которых корма в ракушках[46], говорили, что до настоящего bloody boat нашему «Бирмингему» ещё ой как далеко. И рассказывали про другие корабли и других капитанов истории, от которых кровь стыла в жилах.
В хорошую погоду по вечерам раздавалось: «Hands to dance and skylark!» – «Команде танцевать и забавляться!». Это, наверно, единственное, что помогало не свихнуться или не броситься за борт от корабельной жизни. Мы собирались на баке, пели и танцевали. Кто-нибудь из бывалых матросов запевал, и все хором повторяли припев. Большинство матросских песен на берегу показались бы странным набором слов, причём не для женских ушей. А в море это было самое то. Хотя больше всего мне запомнилась песня без солёных шуточек – длинная история про моряка, затерянного в море. Почему запомнилась? А потому что в ней были такие слова:
Пусть дождь ревёт, пусть ветер бьёт —
Джонни вернётся домой.
Пусть море его далеко унесёт —
Джонни вернётся домой.
Борта пробьёт и парус сорвёт —
Джонни вернётся домой.
Но если корабль он отыщет свой,
То не придёт домой.
Я слушал и всё время думал о Роберто Марино и о капитане Эдмундо Эскаланте. Эту песню у нас обычно запевал Ричард, средних лет, крепко сбитый, веснушчатый, с огненно-рыжими волосами. Как-то раз я не утерпел и спросил у него:
– Дик, а откуда ты знаешь эту песню?
– Да у нас её все знают.
– «Но если корабль он
