отыщет свой, то не придёт домой» – это как?
– Это очень просто, – усмехнулся он. – Если ты не найдёшь корабль, он сам тебя найдёт – и о доме можно забыть. А у тебя с твоим другом разве не так? Я помню, как вас приволокли сюда в Портсмуте – ну точно два мешка с костями. То-то же, приятель.
– А ты сам, добровольно нанялся?
– Да. Что мне было делать на берегу? Мать с отцом померли, а малютка Полли вышла за старого мельника. Вот тогда-то Ричард из Хэмпшира и решил податься в моряки…
Подошёл Франческо. Ричард поглядел на него и спросил:
– Как вас занесло в Портсмут? Раньше у нас итальянцев не бывало.
Мы коротко рассказали.
– Ясно, – протянул он. – Ну, вы держитесь, парни. А то в последнее время народ пошёл хилый. Глядишь, только поступят на корабль – и уже отдают швартовы…[47]
Не скажу, что нас ободрили эти слова. Я постарался выкинуть их из головы и стал думать про песню. Всё-таки мне казалось, что в ней говорилось не о простом корабле вроде нашего. Найти свой корабль – совсем не то же самое, что оказаться на корабле против воли. Я бы тоже хотел найти свой корабль. Вот только почему с него нельзя вернуться домой?..
Были у нас на «Бирмингеме» три мичмана, которых за глаза все называли только по прозвищам: Бык, Туман и Христофор Колумб. Быка так прозвали из-за бычьей шеи и бычьего же упрямства. Колумб обзавёлся своим прозвищем во время похода в Америку несколько лет назад. Земля – то бишь Америка – показалась на горизонте как раз на его вахте, но он что-то напутал с географией и не сразу сообразил, как она называется. Сам-то Христофор Колумб тоже, как известно, принял Америку за Индию, но ему простительно – он первооткрыватель. А наш Колумб насмешил весь корабль так, что здесь до сих пор вспоминали об этом и рассказывали новичкам, вот и нам тоже рассказали… Тумана же прозвали Туманом из-за томного взгляда и манеры говорить плавно, мягко, растягивая слова и проглатывая «р». По кубрику ходили смешные истории про тупость Быка, к тому же вся команда до последнего юнги знала, что Колумб с Туманом куда больше, чем друзья. Только они вдвоём полагали, что об этом никто не догадывается.
При этом с Туманом постоянно что-нибудь случалось, страсти вокруг него так и кипели. То он с кем-то ссорился, то мирился… Живи он на берегу, про него без устали судачили бы тётушки со всей округи. Мы тоже смеялись над его похождениями, пока не стали свидетелями очередной истории с его участием.
Служил у нас в команде один матрос-первогодок, почти мальчишка, по имени Бенджамин – его все звали просто Бенни. На учениях он был «пороховой обезьяной», как юнги, подносил пушкарям порох. В морском деле, понятное дело, ещё ничего не смыслил, хотя очень старался. А главное – он был удивительно красив. Небольшого роста, темноволосый, с глазами чистого синего цвета… В долгих плаваниях матросы не слишком-то следят за своей внешностью. Правда, на «Бирмингеме» старались не ронять честь военного корабля, и от нас требовали выглядеть аккуратно и чисто, в экипаже даже числился брадобрей. Он только для моря и годился: Бог не дал ему ни верного глаза, ни умелых рук… Но я отвлёкся. Я это всё сказал к тому, что, даже несмотря на долгий переход и кучу работы, наш Бен выглядел, как ангел, – к тому же он был очень набожным.
И вот с некоторых пор он приглянулся Туману. Туман то улыбался ему, то подбадривал во время работы. Бен сперва только радовался – думал, что Туман его хвалит от чистого сердца. А потом мы заметили, что Бен старается держаться от Тумана подальше. Но он не рассказывал никому, что произошло, и мы не спрашивали – у англичан ведь не принято совать нос в чужие дела. Да у каждого и своих дел хватало.
Восход солнца в океане – одна из немногих вещей, из-за которых стоит выходить в море. На земле такого не увидеть, уж поверьте на слово. Это такая красота, что душа поёт… Однажды во время утренней вахты Туман неторопливо прохаживался по палубе и любовался восходом, а Бен сидел у мачты и чинил канат, тихонько напевая. В тропиках вахты спокойные, работы мало, и на палубе рядом с Беном никого не было, когда к нему подошёл Туман. Мы с Франческо занимались своими делами и не слышали, о чём они говорят. Обратили на них внимание, только когда Бен громко крикнул:
– Побойтесь Бога, сэр! – и оттолкнул Тумана, вскакивая на ноги, красный, как варёный рак.
Мы переглянулись и похолодели. Сразу вспомнили закон, который нам повторяли при всяком удобном случае: «Ни один нижний чин флота не может ослушаться приказания начальника, или ударить его, или угрожать ему, или делать попытку к этому, или поднять оружие против него, пока он состоит на службе. Это карается смертью». Бена немедленно скрутили и утащили вниз, посадили под арест…
– Да чтобы наш Бенни так разозлился? Ну дела, – покачал головой один бывалый матрос.
– Хороши дела. Теперь парню крышка, – проворчал Руджеро.
– Что случилось, ты не знаешь? – спросил Франческо.
– Догадываюсь, – отозвался Руджеро. Его лицо было мрачнее штормовых облаков. – Этот проклятый Туман давно приставал к Бену, я видел.
– Приставал? – не понял Франческо, а потом до него дошло, и он поморщился. – Вон оно что! Помилуй Боже… Так пусть Бен расскажет всю правду!
– Никто ему не поверит, – сказал Руджеро и плюнул за борт с досады.
Не стану врать: и кроме Тумана, на нашем корабле были моряки, которых на берегу совершенно не интересовали женщины. Если такие обнаруживались среди матросов, их нещадно пороли, хотя толку от этого не было никакого. А Бен угодил в переделку посерьёзнее – посмел отказать офицеру, и Туман ему отомстил.
Руджеро оказался прав: разбирательство было недолгим. Причинами, которые заставили Бена так поступить, никто даже не поинтересовался. Только лейтенант Джеймс – человек очень строгий, но добрый – вроде бы пытался выяснить правду, но это оказалось бесполезно. Первый помощник Эдвардс, разумеется, требовал для Бена казни. У нас в кубрике говорили, что лейтенант Джеймс даже поругался с ним из-за этого.
На суде Туман сказал, что просто сделал Бену замечание, а Бен нагрубил ему в ответ. Тогда Туману пришлось назначить Бену порцию ударов кошкой за дерзость, а Бен вскочил и набросился на него… Так что с Беном поступили по закону –
