Кис-Кис вскрыла конверт и, едва пробежав первую страницу мелко исписанного листка, громко позвала меня:
– Влассовская, voilà là lettre pour vous de la part de votre maman[23].
Вся вспыхнув от неожиданной радости, я приняла письмо дрожащими руками.
Письмо было действительно от мамы.
«Деточка ненаглядная! – писала моя дорогая. – Долго не писала тебе, так как Вася был очень болен: бедняжка схватил корь и пролежал две недели в постели. Теперь наш мальчик поправляется. Он так часто вспоминает свою далекую сестренку. Даже в бреду он поминутно кричал: “Люда, Люда, позовите ко мне Люду”.
Очень рада, деточка, что ты начинаешь привыкать к новой жизни… Поблагодари и крепко поцелуй от меня твою милую маленькую княжну за те заботы, которыми она окружила тебя. Бог да воздаст сторицей доброй девочке!
У нас стоит ясная, сухая украинская осень. Теперь заготовляем к зиме капусту. Пшеницу – увы! – продала не всю, и вряд ли мне придется увидеть тебя до лета, моя ясочка; ты знаешь, что наши средства так скромны.
Тебя крепко-крепко целуют няня и Вася; они просят переслать тебе вот этот цветок настурции, чудом уцелевший на клумбе. Гапка, Ивась, Катря – словом, все, все шлют тебе поклоны. Вчера была у отца Василия; он заочно благословляет тебя и молит Господа за твои успехи.
Пусто в нашем хуторе с твоего отъезда, моя деточка; даже Милка приуныла и долго искала тебя по саду и двору; теперь она не отходит от Васи и все время его болезни пролежала у кроватки нашего мальчика.
Ну прости, моя дорогая девочка, радость, счастье мое. Теперь я буду писать чаще. А пока горячо обнимаю мою стриженую головенку и благодарю за присылку милого черного локона. Христос Бог да поможет тебе в твоих занятиях. Не грусти, голубка, сердце мое, ведь о тебе день и ночь думает твоя мама».
Институтки, длинная столовая с бесконечными столами, давно стынувшая котлетка – все было забыто…
Слезы капали на дорогие строки, поднявшие во мне целый рой воспоминаний. Она стояла передо мной как живая, моя милая, чудная мамуня, и грудь моя разрывалась от желанья горячо поцеловать дорогой призрак. А между тем вокруг меня шумел и жужжал неугомонный рой институток. Они о чем-то спорили, кричали, перебивая друг друга.
– Все это вздор, mesdam'очки, одни глупые сказки, – важно произнесла Петровская.
– В чем дело? – спросила я сидевшую подле Нину, словно разбуженную от сладкого сна.
– Видишь ли, хвастаются, что они ничего не боятся, да ведь ложь, – трусишки они все. Вот та же Петровская боится выйти в коридор ночью… А Додо утверждает, что видела ночью лунатика.
– Что это такое лунатик? – заинтересовалась я.
– А ты разве не знаешь? – закричала через стол Маруся Запольская, которую прозвали Краснушкою за ее ярко-красного цвета волосы.
– Нет.
– Это болезнь такая. Человек, у которого расстроены нервы, – объясняла с комическою важностью Иванова, – вдруг начинает ходить по ночам с закрытыми глазами, взбирается на крыши домов с ловкостью кошки, ходит по карнизам, но избави Бог его назвать в такие минуты по имени: он может умереть от испуга. Вот таких больных и называют лунатиками.
Девочки, обожавшие все таинственное, слушали с жадным вниманием сведущую подругу.
– А ты кого видела, Додо? – набросились они разом на Муравьеву.
– Я, mesdam'очки, – таинственно сообщала Даша, – пошла пить воду из-под крана вчера ночью и вдруг вижу – в конце коридора, у паперти, идет что-то белое, будто привидение. Ну, я, понятно, убежала в дортуар.
– И все ты врешь, душка, – недоверчиво оборвала ее Краснушка. – Верно, у кого-нибудь из старших зубы болели, а ты уж и решила, что это лунатик.
– А-а, – разочарованно протянули девочки, недружелюбно поглядывая на Краснушку, так грубо сорвавшую маску таинственности с интересного случая.
– Ну да, ты ничему не веришь, ты и в черную монахиню не веришь, и в играющие на рояле в семнадцатом номере зеленые руки не веришь, – рассердилась Додо.
– Нет, в монахиню верю и в руки тоже, – призадумалась Краснушка, – а в лунатика не верю… Это чушь.
– Mesdam'очки, – вдруг раздался гортанный голосок до сих пор молчавшей княжны, – хотите, я сегодня же ночью пойду и узнаю, какой-такой появился лунатик? – И глазки предприимчивой Нины уже засверкали от одушевления.
– Ты, душка, сумасшедшая! Тебя, такую больнушку, и вдруг пустить на паперть! Да и потом ты у нас ведь из лучших, из «сливок», «парфеток», а не «мовешка», – тебе плохо будет, если тебя поймают.
(«Сливками» или «парфетками» назывались лучшие ученицы, записанные за отличие на красной доске[24]; «мовешки» – худшие по поведению.)
– Ну сотрут с доски – и все! – тряхнула беспечно головкой Нина. – Только ты, Крошка, не насплетничай! – крикнула она сидевшей на противоположном конце стола и внимательно прислушивавшейся к разговору Крошке.
Та презрительно передернула плечиками.
– Я правду говорю, – не унималась княжна, – от кого mademoiselle Арно узнала, что ее Пугачом называют, а? Ты передала. А что Вольской репу в прием принесли, – тоже ты съябедничала, – горячилась княжна. – Нет, Маркова, уж ты не оправдывайся лучше – нехорошо.
И Нина отвернулась от нее, не желая замечать, как личико Крошки покрылось пятнами.
– А на паперть караулить лунатика я все-таки пойду, – неожиданно добавила княжна, задорно оглядывая нас своими черными глазами.
– Ниночка, тебя моя мама целует и благодарит, – сказала я, желая отвлечь подругу от неприятного предприятия.
– Спасибо, Галочка, – ласково улыбнулась она и крепко пожала своей тоненькой, но сильной ручкой мои пальцы.
Весь остальной день Нина вела себя как-то странно: то задумается и станет вдруг такая сосредоточенная, а то вдруг зальется громким, долго несмолкающим смехом. За уроком француза Нина особенно ясно и безошибочно перевела небольшой рассказ из хрестоматии, за что получила одобрение преподавателя.
За Ниной вызвали Крошку Маркову. Крошка вспыхнула: она не успела повторить урока, уверенная, что сегодня ее не вызовут, и переводила сбивчиво и бестолково.
Monsieur Ротье недоумевающе приподнял брови. Крошка шла одною из лучших учениц класса, а сегодняшние ее ответы были из рук вон плохи.
– Qu'avez-vous, petite? Je ne vous reconnais plus![25] Вы хорошо учил и знал ваш урок, et maintenant…[26] oh, мене только остает хороший ученица маленькая princesse et plus personne[27].
Monsieur Ротье в исключительные минуты жизни всегда объяснялся по-русски, немилосердно коверкая язык.
Я видела, как краска то отливала, то приливала к щекам взбешенной и сконфуженной Крошки.
– Ну, Ниночка, – сказала я моей соседке, – этого она тебе не простит никогда.
Нина только передернула худенькими плечиками и ничего не ответила.
В девять часов, когда фрейлейн, послав свое обычное gute Nacht[28]
