для тебя и шито. Вот еще чулочки новенькие, ночная рубашечка — бери-бери. Это так тебе необходимо, а мне с возрастом, чем дальше, тем все меньше уже требуется. Да и есть у меня все, ты же знаешь: шила всегда все сама, и себе, и маме-покойнице…
Крестная доложила мне еще ком замороженного пельменного теста, мол, вдруг Витя еще не уехал, или себе поесть чего-то такого захочется, вот и состряпаешь пельмешков ли с капустой, вареников ли с картошкой… Пока ехала из Лысьвы до станции Чусовской — ни о чем не думала, в окна не смотрела, сердце дурными тревожными мыслями не надсажала: ехала и ехала, будто спала с открытыми глазами. Однако когда приблизилась к дому, сердце сжалось, помедлила немного, посмотрев по сторонам: ни во дворе, ни на улице людей не видно. Просунула палец в круглое, уже как бы отполированное отверстие, подвигала задвижку — и дверь в сенки тихо отворилась. Когда глаза привыкли к полумраку, различила в скобе двери в избу белую бумагу, и опять мое сердце сжалось. Нашарила над дверью, вернее на полке, концом примыкавшей к косяку двери, ключ, покусав губы, вставила его в замочную скважину, открыла, вошла. В избе было тепло и чисто. И только. Никого и ничего больше…
Пережила мучительные первые минуты одиночества, разделась, разулась, вымыла с мылом руки и легла, забыв о записке. Легла и скоро уснула. А когда проснулась, была уже половина ночи. Зажгла в кухне свет, прочитала записку от Вити, но не сразу разобрала, что в ней написано. Слезы закипали, я погасила свет, разделась до рубашки, закрыла на крючок дверь и легла.
«Маша! Уехал провожать бабушку. Там будет видно. Жди вестей. Мамаша, папаша ни при чем. Только жалко. Жалко Лидочку и Васю. Не поминай лихом. Целую. Виктор».
Утром робко постучали в дверь. Спросила: «Кто?» — «Да я, — отозвалась мама. — Думала всю ночь — приедешь или ночуешь? Ну, приехала, и слава Богу. Поспи еще. Если велишь разбудить когда — не забуду, разбужу. Спи».
* * *
Вити не было дома полгода. Через полмесяца, может чуть пораньше, начали приходить письма из Красноярска, разные по настроению и содержанию. То писал, что скучает и постарается поскорее вернуться, как только уладит кой-какие дела. То с гневом, не выбирая выражений, писал, что давно надо было разойтись и не создавать видимость, что как мы жили — это тоже есть жизнь. То писал, что близких родных оказалось меньше, чем думал на самом деле. «С большим опозданием, но хвалю себя, что взял и все разом оборвал! Хватит, побатрачил, поел оговоренный кусок, похлебал баланды, под названием пища…» На все письма — я отвечала на каждое из них — отвечала очень кратко, по существу ни о чем.
Погода холодала, но не напористо, чтоб сразу в зиму, а так… Почти так, как потом, спустя много лет, выразит поэтесса, как будто почувствовав мое состояние:
Предзимье. Странная пора.
Не холодно, но как-то знобко.
Зима переступила робко
Грань осени еще вчера.
Но не вошла, а у дверей
Присела скромной ученицей.
И, всхлипывая, плыли птицы
Ночами черными над ней.
Распластанные в вышине,
Роняя перья у излучин,
Еще надеялись на лучшее
Они по собственной вине…
(Г. Белова)
У меня впереди не только переживания, боль разлуки, робкие ожидания: «А вдруг…» Но у меня и забот о-го-го сколько! Надо что-то решить с дровами, пока буржуйкой-экономкой, изготовленной в артели «Металлист» еще при Вите, обходилась. Как-то Иван Абрамович привез, кажется, уже на санях, дров и в придачу сушеной малины да связку веников, заготовленных до поры и немного луку. Ко мне часто стала забегать Полинка Малькова — она заканчивала библиотечный техникум в Кирове. Забежит, посидим, поговорим, повспоминаем. Она тоже не раз обмолвилась в воспоминаниях, что когда мы были в «ВЦ», в Станиславчике, там, говорила она, для меня была, пожалуй, самая счастливая жизнь…
Однажды она сказала, что отец ее, дядя Ваня, перешел работать на лошади и может чего привезти, увезти, ему пока в этом не отказывают-. Я заикнулась, может, ему и дров выпишут, может, на его имя, если на меня нельзя, что для меня эта самая большая забота. Пока еще беременность небольшая, я могу пилить, колоть, складывать и одновременно дитя будущее закаливать. Она как-то не очень весело повела головой, не пообещала, но и не отказала. А я, чтоб «закрепить» деловой разговор, сказала, что, если дадите вату, материал и нитки, выстежу одеяло, мягонькое, легонькое, какого размера надо, такого и сделаю. Можно бы одеяло и в артели у нас заказать, но там вату расстилают неровно, рисунок редкий, некрасивый, а я такое могу — загляденье!
— Правда, что ли? — удивилась Полинка, даже рассмеялась. — Ну, милая, ты даешь, — сказала.
А я уж подумывала, что надо бы мне этим делом заняться — и время быстрее пойдет, и подработать можно, все равно в избе пока свободно. Как-то вечером принесла от мамы пяла. Азарий, узнав о моих намерениях, пришел, спросил-поинтересовался, как печка топится, не дымит? Хорошо ли греет? Потом рамы осмотрел и пообещал в двух заменить треснутые стекла, промазать замазкой, а проконопатить, мол, сама. Пообещал — сделал. И пакли принес, чтоб щели у рам проконопатить, и я, не теряя времени, быстро чего поем-попью, придя с работы, — и за дело. Нарезала все от той же Толиной кальки ровненькие полоски, оклеила рамы. Слушаю радио, о Вите думаю: где он, с кем? Думает ли о доме? Иногда плачу, иногда пою, не то, что пою, а когда привяжется какая-нибудь песня, ни к селу, ни к городу, а от языка не отстанет… Полинка забежала как-то вечером и наказала, чтоб я или Азарий были бы дома — отец обещал дров привезти. Братец Азарий в деле мне не отказывал, о чем попрошу — сделает, если сможет.
Не раз и не два вспоминала о Владимире Васильевиче, тогда молодом еще хирурге, который, оказывается, любил меня. Витя по-прежнему писал, и нередко, если говорить по правде, но письма те были и не письма вроде, а так: откроет дверь в избу, выпалит заряд, какой он, какая я, какие все корякинские, вспомнит, как устал тогда таскать на кладбище покойников, впустит в избу холоду, да кабы в избу — в душу, — и захлопнет дверь, замолчит на время. А я отвечаю, что живем по-старому, новостей нет ни у
