*
Впоследствии Дидро следующим образом вспоминал свой последний разговор с императрицей: «Едва я приехал в Петербург, как негодяи стали писать из Парижа, а другие негодяи распространять в Петербурге, что под предлогом благодарности за прежние деяния явился выпрашивать новых; это оскорбило меня, и я тотчас же сказал себе: „Я должен зажать рот этой сволочи“. Поэтому-то, откланиваясь Ее Императорскому Величеству, я представил нечто вроде прошения, в котором говорил, что прошу ее убедительнейше, и даже под опасением запятнать мое сердце, не прибавлять ничего, так-таки ровно ничего, к ее прежним милостям. Как я и ожидал, она спросила меня о причине такой просьбы. „Это, – ответил я, – ради Ваших подданных и ради моих соотечественников; ради Ваших подданных, которых я не хотел бы оставить в том убеждении, о котором они имели низость намекать мне, будто не благодарность, а тайный расчет на новые выгоды побудили меня к путешествию. Я хочу разубедить их в этом, и необходимо, чтоб Ваше Величество были столь добры поддержать меня; ради моих соотечественников, перед которыми я хочу сохранить полную свободу слова, чтоб они, когда я буду говорить им правду о Вашем Величестве, не предполагали слышать голос благодарности, всегда подозрительный. Мне будет гораздо приятнее заслужить доверие, когда я стану превозносить Ваши великие достоинства, чем иметь более денег“. Она возразила мне: „А Вы богаты?“ „Нет, государыня, – сказал я, – но я доволен, а это гораздо важнее“. – „Что ж мне сделать для Вас?“ – „Многое: во-первых, Ее Величество не пожелает ведь отнять у меня два-три года жизни, которыми я ей же обязан, и уплатить расходы моего путешествия, пребывания здесь и возвращения, приняв во внимание, что философ не путешествует знатным барином“. На что она отвечала вопросом: „Сколько Вы хотите?“ – „Полагаю, что полутора тысяч будет довольно“. – „Я дам Вам три тысячи“. – „Во-вторых, Ваше Величество, дадите мне какую-нибудь безделку, ценную лишь потому, что она была в Вашем употреблении“. – „Я согласна, но скажите мне, какую безделку Вы желаете?“ Я отвечал: „Вашу чашку и Ваше блюдечко“. – „Нет, это разобьется и Вас же опечалит; я подумаю о чем-нибудь другом“. – „Или резной камень“. Она возразила: „У меня был один только хороший, да я отдала его князю Орлову“. Я отвечал: „Остается вытребовать у него“. – „Я никогда не требую обратно того, что отдала“. – „Как, государыня, Вы настолько совеститесь с друзьями?“ Она улыбнулась. „В-третьих, дать мне одного из Ваших служащих, который проводил бы меня и доставил здравым и невредимым в мой дом или скорее в Гаагу, где я пробуду месяца три ради служения Вашему Величеству“. – „Это будет сделано“. – „В-четвертых, Вы разрешите мне прибегнуть к Вашему Величеству в том случае, если я впаду в разорение вследствие операций правительства или по какой-нибудь другой причине“. На этот пункт она отвечала мне: „Мой друг (то ее слова), рассчитывайте на меня; Вы найдете во мне помощь во всяком случае, во всякое время“. Она прибавила: „Но Вы, значит, скоро уезжаете?“ – „Если Ваше Величество позволите“. – „Да вместо того чтобы уезжать, почему Вам не выписать сюда Ваше семейство“. – „О государыня, – отвечал я, – моя жена женщина престарелая и очень хворая, и с нами живет ее сестра, которой близится уже восемьдесят лет!“ Она ничего на это не отвечала. „Когда же Вы едете?“ – „Как только позволит погода“. – „Так не прощайтесь же со мною; прощание наводит грусть“».
До самой смерти Дидро остался благодарен Екатерине.
В начале 1786 г., после смерти великого энциклопедиста, его библиотека была получена и выставлена в Эрмитаже. Судьба ее поучительна. После смерти Екатерины никто ею не интересовался. Она стояла в Эрмитаже как молчаливый, но неприятный укор. Наконец, просто надоела и была передана в публичную библиотеку, где была тогда же размещена на разных полках, в разных шкафах, и теперь следы ее найти невозможно.
Еще более любопытна метаморфоза, происшедшая в отношении Екатерины к Вольтеру. В ответ на известие о смерти некогда боготворимого ею философа Екатерина подписалась на сто экземпляров его произведений.
– Дайте мне сто полных экземпляров произведений моего учителя, чтобы я могла разместить их повсюду.
Однако, когда было объявлено об издании Полного собрания сочинений Вольтера, Екатерина написала Гримму: «Ну послушайте, кто же в состоянии прочесть 52 тома сочинений Вольтера? Когда издание выйдет в свет, купите на мой счет еще два экземпляра для Ваньяра, отправьте их ему от моего имени и скажите ему, чтобы он отметил в одном из экземпляров, что справедливо и что несправедливо, и переслал бы мне этот экземпляр».
Глава XVII. Яссы – Кючук-Кайнарджи – Москва. Весна 1773 – декабрь 1775 г.
После разрыва Бухарестского конгресса новая военная кампания стала неизбежной реальностью.
«Вся надежда на Ваше Сиятельство», – писал весной 1773 г. Румянцеву Обресков.
По всему было видно, что турки также решились на возобновление военных действий.
Румянцев начал готовиться к новой кампании. Войска, переброшенные в Финляндию на случай шведской войны, уже примаршировали назад в Молдавию, однако Петр Александрович не мог быть доволен состоянием армии – дивизии не были укомплектованы, не хватало оружия и обмундирования.
«Ежели в марте открывать кампанию, то не только не будет сил учинить какое-либо знаменитое предприятие, но едва их станет на защиту себя и удерживаемого края против стремлений неприятельских», – писал Румянцев Обрескову.
В Петербурге между тем словно не понимали положения, в котором оказалась армия Румянцева. Григорий Орлов, вновь занявший свое место в Совете, превозносил до небес морские победы, одержанные Коняевым и Алексиано в Патрасской бухте и под Дамьеттой. Витийствования отставного фаворита, вновь призывавшего закончить войну двойным ударом на Константинополь, произвели свое действие – 28 февраля Румянцев получил приказ перейти на правый берег Дуная и атаковать главную турецкую армию.
Петр Александрович пробовал было протестовать, строчил в Петербург обстоятельные депеши, которые и генералов своих – Салтыкова, Потемкина и Вейсмана – заставлял подписывать, но в конце концов смирился, понял, что плетью обуха не перешибешь. Оставалось одно: постараться нанести противнику максимальный ущерб, сократив количество жертв в русских войсках до минимума. Румянцев хорошо понимал, что достичь этой цели можно лишь при поддержке населения правого берега Дуная. С помощью Обрескова было составлено воззвание, в котором жители призывались содействовать русской армии. В канцелярии Алексея Михайловича воззвание перевели на греческий, болгарский и сербский языки.
Передовые части 1-й армии перешли Дунай в апреле 1773 г. Войска сражались блестяще. Бригадир Александр Васильевич Суворов, переведенный в Дунайскую армию в мае 1773 г., дважды, 10 мая и 17 июня, форсировал Дунай и овладел Туртукаем.
В Совете
