истоки либерализма Струве усматривает «
в радикальном протестантизме разных оттенков и разных стран, провозгласившем религиозную автономию личности»[1072].
В XVIII веке происходит постепенная секуляризация либерализма. Сначала он перемещается из религии в этику, являющуюся «посредствующим звеном» между религией и политикой, а позже становится политическим течением, что означает его смерть, так как политический либерализм не в состоянии, по мнению Струве, противостоять более последовательному в своей антирелигиозности социализму. Косвенным подтверждением своей теории Струве считает тот факт, что Сен-Симон за «религиозными мотивами» обращается к католицизму, а не Реформации, в которой он видит попытку возвращения к христианским истокам:
Для Сен-Симона как мыслителя религия была все-таки социальным средством, а не целью в себе[1073].
Вместо параллельных религий человекобожия и богочеловечества, как это видим у Философова, Струве выстраивает одну линию деградирующей религии: Жозеф де Местр – Анри де Сен-Симон – Карл Маркс. Завершением этой линии является русская интеллигенция в ее «веховском» понимании. Если для Философова социализм и нигилизм – вещи несовместимые («Социализм же можно обвинять в чем угодно, только не в нигилизме»), то для Струве и Франка они фактически синонимы.
Причину разочарования Струве в социализме Р. Пайпс видит в том, что Струве
обратил внимание на общность консервативных и социалистических теорий. <…> Раскрыв общие корни правых и левых идеологий и подчеркнув их сходства, а не различия, Струве выступил одним из пионеров в изучении феномена, позже названного тоталитаризмом[1074].
Мысль Пайпса несколько модернизирует идеи Струве, у которого речь идет не о тоталитаризме, а о более актуальных для того времени проблемах исторического прогресса, детерминизма и свободы.
Философов в своей статье связал идею прогресса, идущую, по его мнению, от Кондорсе, с либерализмом XIX века:
Прогресс сделался верным спутником либерализма, на нем вырос принцип «laіsser faire, laіsser passer», т. е. призыв к невмешательству в социальные дела[1075].
Опровергая эту либеральную, по его мнению, идею, Философов ссылается на французского неокантианца Шарля Ренувье, доказывавшего, что «прогресс как социологический закон несовместим с идеей свободной личности»[1076].
С приходом к власти либеральной буржуазии, по мнению Философова, «вера в прогресс утратила в значительной степени свою революционную обаятельность. Она превратилась в проповедь оппортунизма»[1077].
Но при этом, отрицая прогресс как «социологический закон», Философов признает его как «продукт совместного усилия сознательных, свободных личностей. Уничтожьте эти усилия, и прогресс прекратится. Останется не прогресс, а процесс»[1078].
Социалистическая риторика этой фразы явно перекликается с приведенным чуть выше высказыванием об оппортунизме либерализма.
Эти идеи вызвали критику Струве. Для него идея прогресса, как и всеобщего детерминизма, связывается не с либерализмом, а с социализмом:
С одной стороны, экономический либерализм как идейная сила предшествовал французской революции, не говоря уже о событиях XIX в.: достаточно вспомнить, что «Богатство народов» Смита появилось в 1776 г. А с другой стороны, едва ли не самым красноречивым глашатаем оптимистической философии прогресса в XIX веке был социалист Сен-Симон[1079].
Развивая далее свою мысль, Струве, как и Философов, обращается к идеям Ренувье. По его мнению, это «величайший французский метафизик XIX в., значение которого в развитии человеческой мысли еще недостаточно оценено, и к идеям которого <…> в значительной мере восходит все новейшее философское движение»[1080].
Свою теорию Ренувье строит на интерпретации известных антиномий Канта:
1. Мир бесконечен во времени и пространстве – мир конечен во времени и пространстве.
2. Мир неделим на части – мир делим на части.
3. В мире действуют только законы природы – в мире свободно происходят события.
4. Безусловная сущность – отсутствие безусловного.
Поскольку ни одно из этих положений, как считал Кант, не может быть доказано, то любое из них в равной степени может считаться правильным или неправильным: это вопрос веры и этического выбора, а не опытного знания. Но сам выбор – во что верить – предполагает уже некоторое априорное знание. Ренувье, вслед за Кантом, исходит из того, что если признать мир бесконечным, неделимым, управляемым только законами природы, то в нем не останется места для свободы и творчества. Это будет чисто эволюционная система, соответствующая философии прогресса и социального детерминизма. Творчество (création) Ренувье определяет двояко: негативно, как то, что «не есть эволюция, так как любая эволюция предполагает первичную данность, которая эволюционирует», и позитивно, как то, что «разум предполагает в вере и заставляет легко принять мысль о причинно-следственных отношениях между первичными данными и сотворенным миром, движущимся по всем его законам в соответствии со всеми категориями»[1081].
В сплошном, неделимом, непрерывном и к тому же лишенном безусловного начала мире нет места для творческого акта. Между тем эмпирическое ощущение мира как прерывного и конечного открывает возможность для проявления свободной воли человека. Ренувье не отрицает законов развития, но он полагает, что закономерность и эволюционизм – это не единственная модель существующего мира. Рядом с законами природы действует свободная и творческая воля человека.
Эволюционистская теория с ее пренебрежением к личности, по мнению Ренувье, роднит социализм с учением Местра и других католических мыслителей:
Сначала казалось, что сенсимонизм и «позитивная политика» учат нравственному долгу, но ничего подобного, долг разума, справедливость и право не имеют никакого значения для Сен-Симона и его секты. То, что они требуют в качестве долга, – преданность по отношению к высшим и покорность для низших. Они все – продукты реакции, которая на следующий день после Французской революции привела многих мыслителей, одержимых исключительно страстью к порядку, к полному забвению идей независимости, свободы и естественных прав, к реабилитации и подражанию правительствам, действующим «свыше», идеалом для которых служило Средневековье, с той разницей, что средневековые верования они хотели заменить постановлениями ученых[1082].
Заслугу французского философа Струве видит в том, что «свобода для Ренувье – действенное начало в жизни человека, она вносит творческий момент как в жизнь отдельного человека, так и в весь исторический процесс»[1083].
Ренувье писал об этом, когда католицизм в Европе боролся с социализмом. В этих условиях он напоминал о близости их социально-политических доктрин, которые в свое время родились как реакция на Французскую революцию. Два соответствующих раздела в его книге «Аналитическая философия истории» носят аналогичные названия «Католическая реакция» и «Социалистическая реакция»[1084]. Различие между Местром и Сен-Симоном Ренувье видит лишь в том, что первый идеал социального устройства на основе авторитарного порядка усматривал в прошлом, а Сен-Симон стремился достичь его в будущем.
И это было не просто полемическим приемом. Сен-Симон и его ученики, вплоть до Конта, вполне сознательно ориентировались на идеи Местра. Сам Сен-Симон в своей статье «О Дюнуайе и
