жалко – ведь это вторая книга, вернее, первая, так как «Трехгорка» – книга, в общем, служебная[656]: а эта, рассказы, ему дорога. Он совсем растерялся.
Люсенька, родная моя, как бы нам повидаться с тобой, шутка сказать, уж больше трех недель, как мы не видимся, – разве нельзя тебе перевестись в другое отделение, не родильное, где возможно было бы повидаться? С большим нетерпением жду известий с твоего фронта. Объясняла ли ты Захару Яковлевичу, что температура у тебя почти всегда повышена, может быть, эти полградуса не связаны вовсе с послеоперационным периодом, а просто продолжение твоей обычной температуры? А почему у тебя нет аппетита? Наверное, ты нервничаешь. Не нужно, родная моя, ей-богу, не нужно. День моего рождения мы перенесем и отпразднуем, когда ты вернешься домой. Задумайся на минутку, какие долгие, какие мучительные разлуки бывают между людьми, и что значат по сравнению с такими разлуками 3–4 дня. А подумав, успокойся, все, все будет хорошо, моя Люсенька.
Получил письмо от Коли – он описывает свою сталинградскую жизнь[657], много спрашивает о тебе, о твоем здоровье, очень милое письмо.
Выпила ли ты вино, можно ли прислать тебе еще и какого? Какие фрукты ты хочешь? Что прислать из более солидной, «прозаической» еды?
Пиши, пожалуйста, поподробней о себе, каждое твое слово мне очень интересно, и важно, и дорого.
Целую тебя, родная, крепко,
твой Вася.
8 декабря 48 г.
194
10 декабря [1948, Москва]
Милая Люсенька, счастлив был узнать, что тебе разрешили ходить и что, видимо, со здоровьем твоим налаживается. Жду с нетерпением высочайшего решения Захара Яковлевича! За мной дело не станет – приеду за тобой в любое время дня и ночи. Лишь бы твои «первые шаги» не вызвали скачочка этой зловредной температуры.
Дома все благополучно. Вчера приезжал «нарочный» от Любовь Мих〈айловны〉 Эренбург[658] с письмом, пишет, что только вчера она узнала о твоей операции, и просит передать тебе привет сердечный.
Вчера навестил Рувима. Дело его плохо по-настоящему – был инфаркт, кровоизлияние, приписано лежать пластом.
А Платонов, представь, вдруг встал и начал ходить. Люсенька, пиши, как решается с твоей выпиской.
Целую тебя, родная, крепко, Вася.
10. XII
Переписка во время поездки Гроссмана в Дубулты, февраль 1955
195
Гроссман – Губер 7 февраля [1955, Дубулты]
7 февраля
Милая Люсенька, пишу тебе в день приезда в Дубулты – первые впечатления.
Ехать в поезде было очень тяжело, – топили чудовищно, почти всю ночь не спал, обливался потом.
Приехали в Ригу в 12 ч. дня, погода чудесная, солнце, почти безветренно. Уже гулял по пляжу – на берегу снега нет, только у самой воды высокий снеговой барьер.
Море спокойно, очень мелкие, но частые волны – цвет у моря такой, какой и полагается Балтийскому морю зимой: серый, железный, холодный.
В доме отдыха людей очень мало, – из знакомых Паустовский, который приехал сюда на полтора месяца, и Беки, – они уже уезжают через несколько дней.
Меня поселили в белом доме, где столовая, Липкина в деревянном, обещают переселить поближе, когда освободится комната. Кормят неважно, гораздо больше похоже на кормежку в Гаграх, чем на кормежку в Коктебеле.
С утра начну работать.
Милая Люсенька, пиши о себе, о здоровье, что сказала тебе Берта Абрамовна[659]. Что Федя, – как у нас дома, все ли благополучно?
Крепко тебя целую,
Вася.
Поцелуй Федю, привет всем родным, Наташе.
Как наши звери?
Получила ли телеграмму, не поздно ли ночью она пришла?
196
Губер – Гроссману 10 февраля 1955, [Москва]
10. II.55 г.
Васюня, родной мой! Решила написать тебе после врача и вот пишу. Телеграмму получила – рада, что у вас хорошая погода. Сегодня и у нас немного приморозило, деревья стоят красивые, в инее. Вчера же было очень мокро.
Без тебя я время зря не теряю – 7-го и 8-го была у Берты[660] – играли, вчера и сегодня ездила по магазинам в поисках шкафа. Навещала сегодня Марусю и была в поликлинике. Берта Абрамовна не нашла у меня ничего ужасающего, сердце как всегда, давление 160 и 90, прописала лекарства и 10 дней без соли. Для санаторной карты дала массу направлений к врачам и на исследования. Буду ходить по докторам.
Звонила Екатерина Васильевна вчера, рассказывала, что сердце у Николая Алексеевича[661] продолжает болеть, но завтра они будут уже в Москве, продлевать путевки не будут.
Вчера утром был Витя, взял книги, очень извинялся, что не мог раньше – т. к. не мог достать Конан Дойля. Вчера должен был идти с Надей, надеюсь, о результатах этого похода Надя тебе уже написала.
Очень мне было неприятно, что я забыла положить тебе нитки, иголку и пуговицы, но, думаю, Нина Сергеевна[662] не забыла положить это Липкину, и он тебя выручит в случае нужды.
Я успела уже заскучать по тебе – некуда убить время, когда тебя нет дома, так у меня его много.
Федя работает и дежурил в институте. Маруся на днях собирается приехать на день ко мне.
Целую! Привет Липкину,
Люся.
197
Гроссман – Губер [12 февраля 1955 [663], Дубулты]
Милая Люсенька, получила ли мое письмо и телеграмму? От тебя пока еще писем не имею, – жду сегодня или завтра.
Жизнь моя уже вошла в колею, – утром, до завтрака, выхожу к морю и смотрю на него минут 15, гулять по берегу нельзя, выпал снег довольно глубокий. Потом, после завтрака, делаю прогулку и работаю до обеда, после обеда снова гуляю и затем работаю до ужина. Работа идет хорошо, успеваю больше, чем дома, – меньше отвлекаюсь, тишина.
Липкин уже перебрался в тот же корпус, где живу я, поселился по соседству.
Мне тут нравится, погода мягкая, прогулки по улочкам тихого и чистого городка приятны. Решили с Семеном Израилевичем продлить срок до нормального срока путевки, т. е. до 4 марта. Дышится все же мне здесь тяжелей, чем в Москве, какие-то, видимо, неясные астматические явления – одышка довольно сильная, поэтому по лестнице не взбегаю, а «плавно» подымаюсь, по-павлиньи.
Сосны украшены снегом, красиво. В Ригу еще не ездил, собираюсь в воскресенье. Узнавал про уродан[664] – достать невозможно. Тут один лихой писатель достал его через министра здравоохранения и с помощью начальника аптекоуправления, в аптеках же абсолютно нет. Зато сумок хозяйственных и прочих огромное множество, куплю в Риге, хотя и в Дубултах красивые есть.
Вышел здесь «Кольчугин» на латышском языке, отлично издан, в одном томе[665], я купил в магазинчике за 16 р. 25 коп., видимо, был первым покупателем, так как продавщица очень удивилась, когда я попросил
