и фрукты, мандарины, яблоки.
Сегодня Федя отвез Жене вино, она завтра повезет тебе – оказалось, что купить «напареули» не так просто – на всем Арбате его не было. Посылаю тебе две книжки – Шерлок Холмса и Купера. Очередная посылка, которую получил Федя, неинтересна, и поэтому из нее только одна книжка подходит тебе – Купер.
Люсенька, пиши подробней о своем состоянии и о том, что тебе нужно привезти.
Крепко, крепко целую,
твой Вася.
1 дек. 48 г.
191
4 декабря 1948, [Москва]
Милая Люсенька, вот уж и был денек у тебя без повышенной температуры. Вот и идет дело на лад. Скоро уж мы будем обсуждать твое обратное путешествие домой.
Я хочу подарить Захару Яков〈левичу〉 «Кольчугина». Как сделать? Переслать тебе? Напиши, пожалуйста.
Дома все благополучно. Федя учится, и по-прежнему живем с ним очень дружно. Вчера подписался на газеты и журналы. «Вечерку» подписали условно, но Арий обещал ее добыть[648]. Были вчера Чуковские – они славные, душевные люди.
Позавчера наконец твоя подружка Валя раскачалась и через три недели после того, как ты легла в больницу, через Федину учительницу просила привет передать тебе. Скажем прямо, не очень она внимательна.
Приехали Каверины[649] – он очень поправился в Карлсбаде, язва его зарубцевалась – они в восторге от своей поездки. Просили передать тебе привет.
Мои работы понемногу двигаются вперед – закончил новую главу, вчера начал вторую. Посмотрим, посморим, что дальше будет, пока обстановка уж очень суровая. Дочитал я книгу Ажаева[650] – она мне весьма и весьма не понравилась. При встрече поговорим подробней.
Отрывочек мой вызвал благоприятные отзывы, вчера получил по поводу него милое письмецо от Москвина[651]. Авдеенко наговорил мне при встрече во дворе много «высоких» и льстящих авторскому самолюбию слов[652].
Азалия уже стоит на моем столе, не знаю еще, как поведет себя, – бутонов на ней много. В животном царстве происшествий нет.
Целую тебя крепко, крепко,
твой Вася.
Ради бога, не форсируй событий, лучше лишний день или два полежать, чем вызвать какую-нибудь неприятность. Будь умницей.
4 декабря 1948 г.
192
6 декабря 1948, [Москва]
Милая Люсенька, получил сегодня твое очередное письмецо, где пишешь, что, может быть, завтра тебе разрешат встать.
Ну вот – еще одна ступень по дороге к дому. Только, Люсенька, не надо торопить события – лучше выждать день-два, чем повредить здоровью излишней спешкой. Словом, как скажет Захар Яковлевич.
Дома все благополучно, все здоровы, и мир царит по-прежнему. Газеты я уже подписал – не бойся. Деньги Жене я даю, пусть это тебя не беспокоит. Она бесконечно внимательна к тебе и приняла на себя все заботы по твоей «кормежке». Посылаю тебе мелкие деньги – я велел Наташе прогладить их горячим утюгом, чтобы инфекция не попала. Пишу тебе в воскресенье ночью. Как обычно, были папа и Кугель. Папа ушел часов в 8 – он каждый раз просит передать тебе сердечный привет, а Кугель ушел минут 20 тому назад – мы с ним сражались в «тысячу», причем счастье было на моей стороне. Он переменил работу и уже ходит на новую службу – она солидней и интересней предыдущей.
Вчера была Надя – 8-го уезжает в Караганду, не удалось ей здесь устроиться. Мне ее очень жаль.
Заходила вновь Ревеккка (Раиса), справлялась о тебе – она проявила много сердечности. А бедная Фаня Борисовна упала и повредила себе позвонок – лежит и уж лежа просила кого-то позвонить Жене и узнать о твоем здоровье.
Люсенька, представляю себе, как тоскливо тебе лежать под стоны и скрежет рожениц, но пусть тебя утешает, что скоро уж будешь дома – только бы все было благополучно. Я по тебе очень стосковался – так одиноко по вечерам, когда все спят, сидеть одному в тишине, только счетчик поскрипывает – даже жалко, что живем не в коммунальной квартире (но только в такие минуты).
Очень хочется на тебя посмотреть – какая ты стала. Похудела, побледнела, верно?
Днем разговаривал по телефону с Рувимом – он лежит, чувствую, что скоро превозмогу свое «сержение» и навещу его – жалко мне его.
У нас во дворе было происшествие – налетел грузовик на вороты (те, что возле каверинского дома), и рухнул столб каменный, и свалились и решетки, и ворота – в общем, похоже на то, что бомба взорвалась. Никто, к счастью, не пострадал. Работы по телефонизации идут полным ходом, но, судя по объему работ – снова копают землю, укладываютя кабель и пр., все это еще на долгий срок. А тех ящиков, что при тебе еще увозили, – до сих пор не привезли. Словом, улита едет, когда-то будет.
Начал читать новый роман Панферова – нечто невообразимое[653]. Кажусь себе после чтения его и Ажаева чем-то вроде белой вороны среди черных либо черной среди белых.
Просто в тоску меня вгоняет это чтение – халтура.
Люсенька, пиши мне о всех твоих делах и обо всем, что нужно тебе. Крепко, крепко тебя целую, твой Вася.
6 дек. 48 г.
193
8 декабря 1948, [Москва]
Люсенька, родная моя, получил твое письмецо. Не нужно, хорошая моя, нервничать – если на чуток поднялась температура, то, значит, надо выждать еще день, два, три. Нервы нужно крепко держать – иначе это и на здоровье скажется. Ведь речь идет о нескольких лишних днях. Поэтому призываю тебя к спокойствию и терпению. Передачу сегодня тебе повезет Наташа, так как Женя немного загрипповала и ей следует несколько дней посидеть дома.
Поздравляю тебя – ты стала двоюродной бабушкой: Вероника родила сына[654], роды прошли довольно тяжело и были длительными, но все кончилось благополучно, и на свет появился молодой человек весом в 81/2 фунтов – здоровячок, большой любитель молока. Вот видишь, чем кончается пребывание в родильном доме у некоторых молодых особ.
Дома событий нет – все благополучно. Федя потряс меня потоком пятерок, которые свалились в его балльник, вернее, пятерок, не свалившихся к нему, а завоеванных им.
Сегодня простился с Надей – она уехала в Караганду. Трагическая это поездка, грустно мне было с ней прощаться. Сегодня получил письмо от Катюши – у нее тоже успехи в учебе – сдала все коллоквиумы на пятерки. Прислали верстку книги рассказов[655] – книга солидная, больше четырехсот страниц, – придется отложить все дела и сесть за чтение верстки, а мне не хочется – очень уж вошел во вкус работы над романом. Заходил Ковалевский – у него беда, задержали книгу его рассказов, вот-вот уж должна была выйти. Мне его
