Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

– Вы что же это, князь, – спросил я, – в самом деле ведете протокол?

– Ну да, голубчик. – Он поднял на меня голубоватые, выцветшие, невинные свои глаза. – Ну да. И кстати, мне хотелось бы выяснить… Восемьдесят человек – группа немалая. Перечислять поименно всех не стоит, конечно. Но все же надо отметить некоторых – самых главных, ведущих. Ведь не один же вы будете возглавлять операцию!

– А я у вас, значит, уже записан?

– Конечно. Под литерой «у» – уголовник.

– О господи, – простонал я. – С кем я связался? – И, шагнув к Оболенскому, склонившись над ним, я гневно сказал: – Вычеркните мое имя. Слышите? Вычеркните немедленно!

– Но как же так? – растерянно забормотал князь. – Общий порядок…

– Плевать мне на общий порядок!

– Но позвольте, позвольте, – загорячился Сергей Иванович. – Хочу заметить, что этот порядок существует давно. Он выработан всей практикой великого русского революционного подполья. Вы, молодой человек, существо стихийное. А мы руководствуемся достойными образцами… Да-с, – закончил он фальцетом, – образцами!

– Не знаю, чем вы руководствуетесь, – пожал я плечами, – но, по-моему, вы все тут сошли с ума! Я же говорил, что вы суете голову в петлю. Сказано это было образно, метафорически… Однако теперь я эту самую петлю вижу вполне конкретно. Вы представляете, что произойдет, если все ваши протоколы и списки попадут в чужие руки?

– Ну, надеюсь, этого не случится, – хмуро усмехнулся Левицкий.

– Я тоже надеюсь. – На мгновение я замолк, умеряя дыхание, стараясь справиться с раздражением. – Но все же имейте в виду: никаких имен я вам не дам! И мое имя тоже уберите, вычеркните, прошу вас… Нет, не прошу – настаиваю! Иначе мы не столкуемся.

– Ну хорошо, хорошо. – Борода примирительным жестом поднял обе ладони. – Никаких имен не будет.

– Но как-то все-таки надо же их обозначить, – задумчиво протянул Сергей Иванович.

– Так придумайте, черт возьми, какой-нибудь шифр, – сказал я, – оперируйте цифрами, что ли… Не знаю, я не специалист, я существо стихийное.

– А что, можно и так, – согласно кивнул Левицкий. – Чтоб мальчик не нервничал.

Он опустил густые клочковатые брови, покусал губу.

– В твоей группе – по идее – восемьдесят человек? – погодя спросил он меня. – Ну вот. Пусть она значится как восьмерка. Против этой цифры ты не возражаешь?

– Что ж, – сказал я, – пусть…

– Ну и ты сам пойдешь под этим же кодом. Согласен?

– Ладно.

– А не слишком ли много мы с ним возимся? – послышался вдруг медленный Витин басок. – Уламываем, как девку. Никак ублажить не можем. То того ему подай, то этого… Противно глядеть!

Я живо повернулся на его голос. Но ответить не успел. В разговор включился Оболенский:

– Кстати, у меня вопрос к нашему молодому коллеге. В блатном жаргоне, если я не ошибаюсь, тоже ведь имеется некая цифровая символика?

– В общем, да, имеется, – сказал я. – Слово «шестерить», например, означает прислуживать, лакействовать. А «восьмерить» – лукавить, хитрить, изворачиваться.

– Так в чем же дело? – засмеялся Левицкий. – Все, таким образом, совпадает… Для тебя и твоей группы данная цифра подходит как нельзя более точно.

– В чем же это ты усматриваешь мою хитрость?

– Да я вовсе не имею в виду лично тебя… Я говорю о хитрости кастовой, типовой, присущей всем вообще уголовникам. Вы же ведь преследуете только свои интересы.

– Каждый преследует свои интересы. – Я устало махнул рукой. – У одних интересы кастовые, у других – партийные… Какая, в сущности, разница?

Глава 14

Снегопад

Мы толковали и спорили в тот вечер допоздна, до самого отбоя. И еще несколько раз собрались у меня подпольщики – обсуждали детали, разрабатывали план действий. Сроки восстания были, судя по всему, близки: предполагалось, что оно начнется где-то в середине зимы. А уже стоял декабрь – последний, сумрачный месяц 1950 года.

Как-то поздним вечером я вышел на двор по нужде. Я был разгорячен и взбудоражен (успел опять повздорить с Витей) и теперь, остывая, стоя на углу барака, с наслаждением вдыхал свежие хмельные запахи зимы.

Я стоял, подставляя лицо крупным снежинкам. Они сеялись из мутной, дышащей холодом мглы, вращались, искрясь, и густо повисали на моих ресницах. И, проникая за воротник, щекотно таяли там, обдавая тело ознобом.

Внезапно за углом послышался странный шорох. Скрипнул снег, словно бы кто-то переминался там. Потом, описав в темноте полукруг, коротко сверкнула и погасла, шипя, кем-то брошенная цигарка.

Там, на задней торцевой стене барака помещались два окна – мое и Валькино… «Может, это к ней кто-нибудь похаживает втихую, – усмехнулся я, но сейчас же сообразил, что окна тут заперты наглухо, зимние, с двойными рамами. – Да и Валька-то, – вспомнилось мне, – Валька-то сейчас не у себя в кладовке, а в общих палатах. Помогает разносить лекарства, делать процедуры. Нет, человек этот пасется здесь не ради нее!»

При этой мысли у меня вздрогнуло сердце; что-то в нем словно бы оборвалось…

Я выглянул из-за угла и различил в косых снегопадных струях низкую квадратную мужскую фигуру. И хотя мужчина стоял вполоборота ко мне, прильнув к окошку (не к Валькиному – к моему), и лица его я полностью не видел, я сразу же узнал Гуся.

Это был он, мой заклятый враг! Я распознал бы его в кромешной тьме, с закрытыми глазами. Угадал бы инстинктивно – всеми нервами своими, кровью, глубинным и безошибочным чутьем.

Прислонясь к стене, уцепившись ногтями за оконную раму, Гусь осторожно заглядывал в комнату. Он явно кого-то выслеживал. Кого? Может быть, лично меня? Или, может, всех нас, всю эту компанию? Скорей всего, он пришел по мою душу и случайно наткнулся на шумное наше сборище… Сквозь радужные, поросшие ледяною коростой стекла невнятно и глухо сочились голоса, долетали обрывки слов. И он ловил их, привстав на цыпочки, вытянув шею. Он даже сдвинул набок меховую шапку, чтоб лучше слышать.

Я не знал, сколько времени он торчит здесь, что именно успел он разглядеть и подслушать, но одно мне стало ясно: мы – под угрозой провала.

Воротившись в больницу, я стремительно ринулся к моей двери – уже прикоснулся к ней, хотел было отворить… И сейчас же отвел руку, замер. Появляться в комнате было рискованно: ведь за всем, что там происходило, наблюдал снаружи Гусь!

В этот момент в глубине коридора раздался Валькин голос. С кем-то она переговаривалась, хихикая. «Вот кто мне нужен!» – понял я и окликнул ее негромко.

Валька была баба своя, надежная. Левицкого она боготворила, слушалась беспрекословно, ну а меня жалела. (И частенько наведывалась ко мне по ночам…)

– Слушай, – сказал